Титул «де Моха» в значительной степени воображаемый, подобно седьмому раунду новобрачного. Я имею в виду, что когда я стал кое-что значить в Нуине, Дайон счел, что я должен обладать более декоративным титулом для социального удобства. После того, как я, разочаровавшись в своем интеллекте, не придумал ничего лучшего, чем Уилберфорс, я попросил его помощи и он предложил «де Моха». С чем я и примирился. Видели бы вы, какие радостные и счастливые были люди из низших слоев общества, которые стирали мое белье и тому подобное, после того, как я получил ярлык, но не раньше: для первоклассного сноба подавайте мне каждый раз бедняка. И, в соответствии с нашими обычаями (но не обычаями Нуина), с тех пор, как мы с Ники самым искренним образом сочетались браком, она называет себя де Моха, и невозможно ее удержать. Она заявляет, что я обладаю естественным благородством, чему есть бесспорное свидетельство, если снять с меня одежду, замечательная вещь, и она так меня зачаровывает и окручивает, что я, разумеется, соглашаюсь.
— Даже когда горит свет? — спрашиваю я.
— О, бес, — говорит она. Люди из Нуина могут произносить «з» вполне хорошо, но часто они не заботятся об этом.
Теперь я полагаю, вам хочется, чтобы я объяснил, почему Нуин называется содружеством, когда им управляет монархия, известная как президентство, и сенат с двумя оставшимися ногами[37], что длится уже две сотни лет. Я не знаю.
Мне пришлось крепко обнять Ники, чтобы разбудить ее в это утро и рассказать о разновидностях времени. Она немного послушала, плавным движением прикрыла рукой мой рот и заметила:
— Минутку, мой фавн, мой необыкновенный, чепуха-в-голове, моя суперсладость, называемый так, потому что время давным-давно не терпит, чтобы употреблять любое из этих чертовски-дурацких многосложных и так печально-эротических слов в смысле «возлюбленный», мой единственный и высокоценимый длинночленный утешитель, прежде чем мы будем обсуждать что-либо такое трудное, нам следует побороться (и не беспокойся о ребенке), чтобы решить, кто должен пойти на камбуз и принести нам завтрак в кой… — Я победил. Единственную женщину, о какой я когда-либо слышал, что она такая же чудесная и по утрам. Итак, в конце концов, ей пришлось уйти, чтобы позаботиться о завтраке, а вернулась она в нашу каюту вместе с Дайоном, шедшим следом за ней.
Не то, чтобы она нуждалась в помощи, чтобы принести вяленое мясо и жалкие сухарики, но я обрадовался, когда увидел, что она нагрузила Дайона чайником и кувшином клюквенного сока — мы должны пить сок, согласно его и капитана Барра предписанию. У нас имеются и другие противоцинготные продукты, соленая капуста, например, а также кислая; с ними мы сталкиваемся в полдень и во время ужина, насколько нам хватает мужества. Я почтительно оставался в постели. Ники скользнула обратно ко мне под одеяло, поэтому у бывшего регента Нуина не нашлось иного места для его благородной задницы, кроме как на полу, или на моем встроенном сидении для писания, скрытом какой-то одеждой Ники — в любом случае слишком низком для длинных ног Дайона. Он сказал:
— Жалкие лентяи. Я еще с рассвета ловлю рыбу, вот вам типичный деловой человек.
— В этом нет ничего особенного. А я размышляю.
— Поймали что-либо, тот или другой из вас?
— Нет, Миранда, — привязал лесу и пошел обратно спать. Кроме того, г-н Уилбрахам наблюдал за мной и из-за этого я ушел. Не терплю, когда осел смотрит через мое плечо.
Я высказался о разновидностях времени и о повествовании.
— Главное — это непосредственное повествование, — уточнил Дайон.
— Ну, — сказала Ники, — рассказ о морском путешествии, несомненно, самый лучший, потому что я в нем уже присутствую. Меня не будет в главном повествовании, пока он, мало-помалу, не доберется до своего восемнадцатилетия.
Дайон проворчал что-то, с присущей ему трудноуловимой, абстрактной тональностью голоса. Ему сорок три: наша испытанная и доставляющая удовольствие дружба может легче ликвидировать разрыв в происхождении и воспитании, чем разрыв в возрасте — каким образом я мог бы знать, как выглядит мир для человека, который пребывал в нем на пятнадцать лет дольше меня?.. Темнота его кожи была отличительным признаком в Нуине. Морган I, Морган Великий, который разобрал такой огромный завал в истории двести лет назад, говорят, был таким же темным, как грецкий орех. Цвет кожи Ники — густой желтовато-коричневый с розоватыми проблесками. Я никогда не встречал среди нуинской знати такого же блондина, как и я, хотя кое-кто приближается к этому — принцесса Хэнниса была огненно-рыжей. Если бы я понимал старые книги получше или если бы их сохранилось побольше после святых сожжений, я полагаю, что мог бы обнаружить характерные особенности различных рас древнего мира в современных людях — праздное занятие, я бы сказал…
— Вы оба идете по ложному следу, — провозгласил я, — ибо важны все различные виды времени. Моя задача в том, как перейти от одного к другому с таким полным изящества совершенством, которое моя жена считает характерным для меня. — Именно тогда вошла, с поднятым хвостом, кошка капитана Барра на сносях, мадам Хэмфри, и начала искать мягкое место, чтобы поспать утром: она прыгнула на нашу койку, зная, что там хорошо. — Историческое время, например. Вы должны допустить, что следует умеренно представить исторические аргументы.
— О, — сказал Дайон, — я считаю, что это полезный материал для заполнения учебников. Недавно наша жизнь была этим сыта по горло.
Ники стала проявлять сентиментальность, целуя черно-белую голову мадам Хэмфри, и бормотать что-то, чего Дайон не уловил, о двух девушках, оказавшихся в одинаковом затруднительном положении: мы не сказали Дайону о беременности, сообщив об этом позднее в тот же день.
— Как и сегодня, — предположил я. — Наше путешествие — это история.
— А туман все еще густой, — сказала Ники. — О, когда я получала пищу, Джим Ломан сообщил, что видел щегла, который низко пронесся мимо, едва стало светать. Они мигрируют?
— Некоторые. — Я помнил Моху. — Большинство остается зимовать, в любом случае, сентябрь — еще слишком рано для перелета.
— Когда туман рассеется, — сказала она, — и солнце откроет нас, пусть это будет остров без никого, кроме птиц и небольшого количества безвредных пушистых зверьков, чтобы никто не хотел убивать щеглов: как они резко падают и взлетают, падают и взлетают — не ритм ли это жизни, между прочим? Падение, а затем легкость и парение? Нет, не говорите о моем пристрастии, если вам это не нравится.
Дайон сказал:
— Это мог бы быть материк народа, который не любезен с чужеземцами.
— К черту этого правителя, — сказала она. — Я выпустила на волю маленькую птичку, слишком большую для моей головы, когда вылетела стрела здравого смысла, и падает в полете моя птичка, которая всегда была ни чем иным, как честолюбивым птенцом.
— Ну, мне нравится этот щегол так же, как и тебе, Миранда, но я на тысячу лет старше, ведь мне пришлось быть подобием правителя, а это значит бороться с глупостью — идти на компромисс с ней — потом заболело сердце, как ты знаешь. Ничего странного, если быть поблизости от моего дяди, сошедшего с ума. Добрый безвольный человек, я думаю, ушел в убежище, в оболочку, которую создал его ум. Все, что мы видели — толстый бедняга сидит на полу, несет всякую чепуху и мастурбирует с куклами — это лишь оболочка. Я предполагаю, что добрый безвольный человек умер внутри нее через некоторое время, а оболочка продолжала существовать.
Беднягу пришлось кастрировать, прежде чем церковь позволила ему продолжать тайное существование и согласилась на любезный вымысел «плохое здоровье», чтобы пощадить президентскую семью от позора рождения в ней умственного мутанта — что могло бы вызвать опасное волнение в обществе. Священник, кастрировавший его, сказал Дайону, что от начального шока у Моргана III, казалось, возвратилась на минуту ясность ума и он просто сказал: «Счастлив человек, который больше не может порождать правителей».
— Прятался, — спросила Ники, — от глупостей, так как боялся, что мог совершить их сам?
— Что-то вроде этого. Что касается меня, я думаю — стану чем-то вроде пугала для добрых нуинских детей в течение столетий, как христиане древнего мира привыкли трясти костями императора Юлиана[38], неверно названного отступником.
— Напиши сам историю Нуина, — сказала Ники, — за пределами Нуина. Как еще это могло бы быть сделано, во всяком случае? — конечно, не в тени церкви.
— Ну, — произнес Дайон, обдумывая, — ну, я мог бы сделать это…
— Мы предполагали найти материк, — сказал я, — но я могу согласиться с Ник — почему не остров? Капитан все еще говорит, что мы близко от места, которое на карте называется «Азорские острова»?
— Да. Конечно, наше вычисление долготы низкого качества — самые лучшие часы имеют расхождение уже на три минуты. Сделаны гильдией хронометристов Олд-Сити, лучшей в известном мире, а по стандартам древнего мира что такое эти ремесленники? Довольно неплохие начинающие, одаренные неотесанные парни.
Тогда я начал болтовню, наставляя Дайона о политическом управлении островной колонией разумных еретиков. У меня есть такой недостаток. В другом мире — и если я не потрачу там большую часть времени полезнее, занимаясь музыкой и опрокидывая мою девушку с розовыми губками, думаю, мог бы стать уважаемым учителем сопляков.
Позднее этим утром мы были заняты. Капитан Барр приказал спустить баркас, чтобы попытаться отбуксировать «Морнинг Стар» из тумана, и мы двигались черепашьим шагом в течение нескольких часов. Он прекратил попытки, когда матросы выдохлись, хотя лот все еще не достигал дна. Капитан был уверен, что чувствовал запах земли сквозь влагу тумана, и я тоже чувствовал запах. Эта земля могла бы появиться отвесно и внезапно из глубокой воды. Завтра, если туман рассеется до видимости на пятьдесят ярдов или больше, он снова может попытаться буксовать.