С нашего склона горы мы наблюдали более получаса, следя не только за домом, но и за большой собачьей конурой рядом с ним. После того, как девушка, повесившая белье, пошла обратно внутрь, мы не видели ни души. А также собаки. По роду деятельности егеря, он надолго уходит из дому. И его собаки тоже. А на веревке висело огромное белое платье — его, вероятно, можно разрезать на три или четыре набедренные повязки. Другой материал висел также: маловатое желтое платье, похожее на то, что носила девушка, и целая связка предметов помельче — полотенца, коричневые набедренные повязки. Мы не могли упустить такую возможность.
Лес оканчивался в сотне ярдов от дома и начинался кукурузный участок; был июнь, молодая кукуруза оказалась достаточно высокой, чтобы скрыть человека на четвереньках. Им придется быть мне, так как я был небольшой и не носил зеленой кэтскильской формы, а если меня поймают, по крайней мере, у меня был бы шанс выпутаться с моим моханским акцентом. Мы спустились через лес со склона горы, и я оставил Сэма и Вайлит на опушке леса, пообещав свиснуть, если мне потребуется помощь. Я пополз вперед, между рядами кукурузы, ориентируясь на то желтое платье, словно на цель[59]. Позднее солнечное утро склонялось к полудню.
Добравшись до края кукурузного участка, я услышал в доме что-то вроде женских голосов, слабых, не похожих на трескотню приходящих домработниц. Бельевая веревка висела между шестом и углом дома, низкого, с разбросанными строениями, и хорошо сделанного с решетками на окнах против волка, тигра и мелких воришек, бродивших по этой глухомани. Мне, наверно, придется пересечь небольшой двор с выходящими на него окнами. Главная дверь дома была напротив меня, а справа, на расстоянии не более двухсот футов, стояли задние ворота сельского частокола. За шестом бельевой веревки я заметил боковую дверь, обращенную к селу, которая, вероятно, была кухонной, потому что прямо снаружи нее находился аккуратный огород с кухонной зеленью. Я прошмыгнул через двор, тогда лишь сообразив, что мы не придумали маскировки для моей рыжей копны волос. Никто не препятствовал мне, а у угла дома, где была прикреплена бельевая веревка, я был надежно скрыт от окон. Я отцеплял с веревки желтое платье, когда дверь частокола со скрипом отворилась.
Вошла седовласая женщина, которая задержала руку на двери, чтобы дать указания кому-то с той стороны, в таком тоне, что тот запомнит надолго: очевидно она застала караульного у ворот, который урвал время, чтобы вздремнуть. Пауза предоставила мне шанс. Я очутился в том желтом платье, а волосатую голову обмотал полотенцем так быстро, что не могу сказать вам, каким образом я это проделал. Собрав оставшееся белье в кучу, я укрылся еще больше к тому времени, когда женщина закончила нотацию и последовала дальше.
В ходе моих действий оказалось слабое место: теперь, когда я стал привлекательной прачкой, будет ли выглядеть уместно, если я прогуляюсь в лес с выстиранным бельем. Я был вынужден отнести белье в дом. Чертовски влажное. Если седовласая женщина была близорукой и поглощенной мыслями, она могла бы принять меня за настоящую хозяйку того желтого платья, поэтому по пути в кухню, я попытался слабо подергивать задницей, как это делают женщины. Не могу считать, что это выглядело очень привлекательно, — неподходящий тип задницы.
Кухня была большой, прохладной, к счастью пустой. Выйдя из села одна, эта пожилая женщина могла идти только сюда. Вероятно, посетительница, — большое белое платье предназначалось для кого-то, фигурой похожего на пивную бочку с двумя прикрепленными крупными арбузами, не могло принадлежать ей.
Из соседней комнаты, где была передняя дверь, долетели голоса. Женщина, которая, должно быть, подошла к окну сразу же после того, как я пересек двор, сказала:
— Мама, это она.
Мать ответила:
— Хорошо, ты знаешь, что делать.
Ничего особенного в этом, но я разочаровался. Молодой голос был хнычущим, полуиспуганным; голос матери — высокий, хриплый, с придыханием, из чего я определил, что хозяйкой белого платья и была она, к тому же любила поесть. Я вспомнил, что слыхал рассказы сельских жителей, как использовать кухонную дверь, и проворно прошмыгнул со своим узлом белья в кладовую, тихонько прикрыл дверь и как раз вовремя прильнул глазом к замочной скважине: вошли «Желтое платье» и ее мама. Эта кладовая должна была иметь проход наружу, но его не оказалось — только одно высокое окно с решеткой. Я попал в ловушку.
Мать была не только толстухой, но и шести футов росту, ее платье, длиной до лодыжек, представляло собой дешевку тускло-черного цвета, а внизу виднелись дорогие туфли из воловьей кожи. Пучок волос обрамлял пурпурный тюрбан, а в ушах качались костяные украшения. Я все же думаю, что хозяин этого дома был таки сельским егерем, трезвым и ответственным, какие они и на самом деле: в кладовой висело охотничье снаряжение, а расположение дома было традиционным для егерского дома. Возможно, когда хозяин находился дома, толстая женщина была образцовой домохозяйкой, ее черное платье и тюрбан припрятывались там, где он не наткнулся бы на них. Одетой таким образом, ей приходилось быть знахаркой и заниматься незаконной деятельностью, однако добрые люди обращались к ней по поводу приворотного зелья, абортов, ядов украдкой.
Она поставила на столе хрустальный шар, такой, каким, я слыхал, пользуются цыгане и бродячие комедианты для предсказаний судьбы, и бухнулась перед ним, спиной к моей замочной скважине, но не раньше, чем я взглянул на ее лицо. Маленькие жестокие глаза, умные и быстро бегающие. Ее, похожий на клюв, нос, оставался острым, тогда как остальное лицо оплыло бледным жиром.
После этого мимолетного взгляда, ее плосколицая дочь, проскользнув мимо, произвела на меня впечатление, очень близкое к нолю. Шедшая к двери, чтобы встретить седовласую женщину, чей стук я услышал, она повсюду выглядела плоской, как будто во время ее взросления — ей было где-то за двадцать — ее мать сидела на ней большую часть времени. Ее приветствие шепотом к седовласой женщине было отрепетированным и неискренним:
— Мир вам, мадам Байерс! Моя мать уже общается с вашей дорогой.
— О. Я не опоздала? — Мадам Байерс говорила как леди.
— Нет. Время — это иллюзия.
— Да, — сказала мадам Байерс и добавила не к месту: — Прекрасно выглядишь, Луррет!
— Спасибо, — поблагодарило плосколицее ничтожество, стараясь держаться на высоком уровне. — Присаживайтесь.
Толстуха и головы не повернула. Сидела неподвижно, огромный раздутый канюк, предоставив мне взирать на ее толстый загривок, даже не удостоив приветствием мадам Байерс, присевшую у стола. Тогда я увидел лицо леди, худое, осунувшееся, призрачное. Толстуха приказала:
— Посмотрите в глубину!
Луретт закрыла наружную дверь от дневного света и задвинула толстые занавески на окнах. Она поставила перед хрустальным шаром свечи и принесла горящую лучину от очага в соседней комнате, чтобы зажечь их. Потом медленно переместилась и стала за мадам Байерс, думаю, чтобы следить за материнскими сигналами. Я никогда не видел кого-либо, кто оказался бы так сильно похожим на безмозглую марионетку, как будто она перестала быть человеком и превратилась в палку, которой ее мать привыкла тыкать повсюду.
— Посмотрите в глубину! Что вы видите?
— Я вижу то, что видела прежде, мадам Зена, птичка пытается улететь из закрытой комнаты.
— Дух твоей матери.
— О, я верю, — сказала мадам Байерс. — Я верю. Я могу рассказать вам — когда она умирала, она хотела, чтобы я поцеловала ее. Единственное, что она просила, — говорила я вам?
— Спокойствие, мадам Байерс! — Она вздрогнула, громадная колдунья, и оперлась огромными руками о стол, на котором я увидел ее толстые остроконечные пальцы, скрюченные, словно ножки паука.
— Что делает бедная птичка сегодня, моя дорогая?
— О, то же самое — бьется в окна. У нее был рак — признаки, вы понимаете, не так ли? Я не могла поцеловать ее. Я сделала вид. Она знала, что я притворилась… — Мадам Байерс положила свой дорогой кожаный кошелек. Я знал, что в бедном селе, таком как это, имеется не более одного-двух аристократических семейств, и она, вероятно, принадлежала к одному из них; ничего хорошего не обещало вступать в сделку с этими кровопийцами.
— Возможно ли это, мадам Зена? Можете ли вы, в самом деле, вызвать ее, так чтобы я могла поговорить с ней?.. О, это было так давно!
— Все возможно, если человек верит, — ответила мадам Зена, а Луретт перегнулась к мадам Байерс, поглаживая ее плечо и затылок, приговаривая какие-то слова, которых я не смог разобрать в потоке ее плаксивого шепота.
— О! — вырвалось у мадам Байерс, — я намеревалась дать вам это раньше. — И она начала вынимать серебряные монеты из кошелька, но ее руки дрожали, и вскоре она сунула весь кошелек в руки Луретт и, казалось, почувствовала облегчение, выпустив его из рук.
— Убери его, Луретт, — распорядилась мадам Зена. — Я не могу прикасаться к деньгам. — Луретт отнесла кошелек на боковой стол и я увидел, как она съежилась под обжигающе-горячим взглядом матери.
— Возьмите меня за руки, дорогая, теперь мы должны ожидать и немного помолиться.
Очевидно, это было сигналом для Луретт, которая выскользнула из комнаты и удалилась на несколько минут. Вернулась бесшумно, дойдя только до дверного проема за мадам Байерс, чтобы поставить блюдо дымящегося ладана, который быстро завонял все помещение. Выполняя это задание, Луретт стояла голой, на ней были только малюсенькие трусики — в момент перемены одежды, как я догадался; когда она исчезла снова, я решил, что голяком она выглядит еще более плоской.
Стоит напомнить, что мадам Зена и ее отродье могли легко погореть, если этот вид их деятельности был бы доказан — церковь не терпит подобного соперничества. То есть, хочу сказать, что нет предприятия более опасного, нелепого, безжалостного и отвратительного, но, все же, многочисленные тупицы рискуют за несколько долларов.