– Сногсшибательно! – говорю я.
И тут она снимает прямо перед всеми купальник.
– Ты что делаешь? – ахаю я.
Она же облачается в платье и, крутанувшись пару раз, говорит:
– Я чувствую себя в нем как фея!.. Нет, как морская нимфа!
А потом… Даже не знаю, как это описать… Вот она крутится передо мной, а в следующий миг уже мчится мимо меня обратно к бассейну и спускается в воду, ступенька за ступенькой – прямо в этом роскошнейшем платье. Я ее чуть не убила! Это платье было произведением искусства!
К тому моменту, как я до нее добежала, Дейзи одиноко плавала в бассейне на спине, а все вокруг смотрели на нее. Не знаю, кто тогда ее сфотографировал. Но это, пожалуй, мой самый любимый снимок Дейзи. На фото она именно такая, какая есть на самом деле. И то, как она лежит на воде, раскинув руки в стороны, и платье плавает на поверхности воды вместе с нею. Вокруг очень темно, но бассейн подсвечивается, а потому и одеяние, и ее тело как будто сияют во мраке. А еще этот невероятный ее взгляд и то, как она улыбается в объектив. Каждый раз меня это фото завораживает!
Род: Я звонил ей в Marmont, наверное, раз десять, но она так и не ответила.
– Съезжу-ка я к ней, – сказал я Билли. – Просто убедиться, что с ней все в порядке.
Билли: Дейзи любила работать над звукозаписью. Я видел, как ей это нравилось. И единственное, из-за чего она могла бы упустить возможность записать собственную песню, – это если она накачалась чем-то до беспамятства.
Больно, когда переживаешь о ком-то сильнее, нежели он сам печется о себе. Уж это мне известно с обеих сторон проблемы.
И вот мы с Родом отправились туда. Через четверть часа мы уже были возле нанятого ею коттеджа в Chateau Marmont, это оказалось не так далеко. И стали спрашивать, где Лола Ла Кава (из-за своей популярности ей пришлось жить под псевдонимом). Наконец кто-то указал нам на бассейн.
Когда мы туда подошли, Дейзи, промокшая насквозь, в окружении каких-то людей сидела на краешке трамплина. Мокрые волосы были зализаны назад, платье облепило тело.
Род подошел к ней поближе. Уж не знаю, что он ей сказал, но когда она его увидела, в ее глазах мелькнула какая-то осознанность. Она напрочь забыла, где должна быть в это время, покуда не увидела Рода. Случилось именно то, что мы и предполагали. Она набралась до полной дури. В смысле, единственное, что могло встать между нею и музыкой, – это наркота.
Когда она разговаривала с Родом, я заметил, что тот указал на меня, и Дейзи проследила взглядом за его рукой. И она… на ее лице читалась такая печаль, такая горечь… Из-за того, что я тоже там. И вижу ее такой.
Рядом со мной переминался какой-то чувак со стаканом в руке. Я мог бы тебе сказать, что это был старый пень, не будь ему всего где-то лет сорок. От его стакана несло виски. Этим слегка дымным, спиртовым духом. Для меня всегда очень важен запах. Запах текилы, запах пива. Даже кокса. Любой из этих запахов словно уносит меня назад. К тем моментам, когда веселье еще только разгорается, когда ты понимаешь, что вот-вот попадешь в какую-нибудь передрягу. Всегда бывает так здорово в самом начале!
И у меня снова в голове зазвучал тот вкрадчивый голос, который стал уверять меня, что я все равно не смогу продержаться трезвым всю оставшуюся жизнь. И какой, мол, смысл оставаться трезвым, если я сам же понимаю, что это не навсегда? Все равно ведь я в какой-то день сорвусь. Так может, и ну ее, эту трезвость-то? Взять да забить! Забить на себя. Забить вообще на всех. Обойтись без Камиллы и без девочек хоть ненадолго и признать, кто ты такой на самом деле.
Я глядел, как Дейзи сходит с трамплинной доски. В руке у нее был бокал, и она выронила его прямо у бассейна. А потом наступила на разбитое стекло, даже не заметив, что оно оказалось под ногой.
Род: Из ступни у нее засочилась кровь.
Симона: Кровь стала смешиваться с выплеснувшейся на бетон водой. А Дейзи ничего не замечала. Шла себе дальше, с кем-то о чем-то разговаривая.
Дейзи: Я совсем не ощущала, что порезала ногу. Вряд ли я вообще тогда хоть что-нибудь чувствовала.
Симона: И в тот момент я подумала: «А ведь она так и будет всегда вот такой – истекающей кровью девчонкой в великолепном платье, – пока ее все это не убьет».
И я почувствовала… какую-то потерянность, тоску, подавленность. Я не испытывала ни малейшей надежды, но все же не могла позволить себе так просто сдаться. В тот момент я как будто решила сражаться за нее – против нее же самой, – пока не проиграю. Потому что тут невозможно было победить. Я вообще не представляла, как выиграть эту битву.
Билли: Я бы не устоял. Я точно бы не устоял, потому что, глядя тогда на Дейзи – мокрую, с кровоточащей раной и едва уже не падающую с ног, – я не сказал про себя: «Господи, спасибо, что я с этого соскочил!»
Я подумал: «Вот же человек умеет оттопыриться!»
Род: Я принес Дейзи полотенце и заметил, что Билли развернулся и ушел. Поскольку я привез его к Marmont, то теперь с трудом представлял, как он отсюда выберется. Я попытался встретиться с ним взглядом, но Билли не смотрел на меня до тех пор, пока не свернул за угол. Перед уходом он лишь коротко кивнул мне. И я все понял. Я был признателен ему, что он вообще отправился туда вместе со мной.
Он знал, как себя уберечь, и именно это сейчас и торопился сделать.
Билли: Я предупредил Рода, что уезжаю, и был уверен, что он благополучно закажет такси, поскольку прибыли мы к Дейзи на моей машине. Он с готовностью поддержал мое решение, прекрасно поняв, почему мне необходимо уйти.
Добравшись до дома, я поскорее забрался в постель поближе к Камилле, благодаря небо, что вернулся к себе. Уснуть мне, однако, никак не удавалось. Я все пытался представить, что бы я делал, если бы взял и выпил виски из рук того чувака. Если бы влил себе в горло это зелье.
Может быть, я веселился бы и распевал вместе со всеми. Или, может, купался бы нагишом с целой компанией незнакомых людей. Или бы меня уже тошнило при виде того, как кто-то перетягивает себе руку жгутом и ширяется героином.
Но вместо всего этого я лежал в темной тиши спальни, слушая легкое посапывание жены.
Дело в том, что я из тех людей, что способны выживать вопреки собственным инстинктам. Они требовали, чтобы я бежал навстречу этой вакханалии, а мой драгоценный мозг отсылал меня домой, к любимой женщине.
Дейзи: Не помню, чтобы я видела там Билли. Как не помню и того, был ли там Род. Я даже не знаю, как очутилась в кровати.
Билли: Наконец я понял, что мне этой ночью не придется уснуть. А потому поднялся с постели и пошел писать песню.
Род: На следующий день Билли приехал в студию. Все были в сборе, готовились записываться. Даже Дейзи, относительно трезвая, уже была на месте. Сидела, отпивалась кофе.
Дейзи: Чувствовала я себя прескверно. Понятное дело, я совсем не хотела срывать сессию.
Зачем я так сама себе вредила? Сейчас даже не могу объяснить. Я ненавидела себя. Ненавидела – и продолжала это делать, а потом ненавидела себя еще сильнее. Этому нет никаких разумных объяснений.
Род: И вот входит Билли и показывает всем нам песню, которую написал. «Немыслимая женщина».
– Это ты прошлой ночью сочинил? – спросил я его.
– Ага, – кивнул Билли.
Билли: Дейзи прочитывает текст и выдает мне:
– Круто!
Грэм: По ощущениям, царившим в комнате, было ясно, что никто из нас, даже Дейзи и Билли, не собирались признавать, что речь идет о Дейзи.
Билли: Она была вовсе не о Дейзи! Эта песня о том, что, когда ты трезвый и здравомыслящий, есть вещи, к которым ты не смеешь прикасаться, которые никак не можешь себе позволить.
Карен: Когда мы прослушали, как Билли ее исполнил в первый раз, я тихо сказала Грэму:
– Это же о…
– Угу, – коротко согласился он.
Дейзи: Это была чертовски классная песня!
Уоррен: Мне и тогда она не зашла, и теперь не нравится.
Карен: «Она босой танцует на снегу, / И стужа ей ничто – в угаре иль в хандре». Это же и есть Дейзи Джонс!
Билли: Я решил написать песню о женщине, которая точно песок, утекающий сквозь пальцы. Которую тебе никогда не удастся уловить. Как аллегория всего того, что я не мог себе позволить и чего делать не мог.
Дейзи: – Это мы с тобой вместе споем? – уточнила я.
– Нет, – ответил Билли, – думаю, тебе лучше попробовать одной. Я написал это под твой регистр.
– Мне кажется, логичнее, если о женщине будет петь мужчина.
– Куда интереснее, – возразил Билли, – если это исполнит женщина. От этого песня будет больше запоминаться.
– Ладно, давай попробую, – согласилась я.
Я поработала над этой песней какое-то время, пока остальные занимались своими партиями. Через несколько дней приехала в студию. Послушала, как остальные записывают треки. Просто прикидывая, как мой голос вольется во все это.
Когда настал и мой черед, я сделала все что могла. Я попыталась вложить в эту песню какую-то грусть. Как будто я тосковала по этой женщине. Я размышляла: «Может быть, эта женщина – моя мать. Или утраченная мной сестра. Может, мне что-то жизненно необходимо от этой женщины». Понимаешь?
В ней, как мне казалось, должна была звучать какая-то неземная печаль. Что-то в этом роде. Но вот я делала дубль за дублем – и понимала, что ничего не получается.
И я все глядела на остальных, крича про себя: «Кто-нибудь! Избавьте меня от этого ужаса! Я размахиваю руками, прошу вас о помощи!»
Я просто не знала, что мне делать. И от этого уже начинала заводиться.
Карен: У Дейзи ведь нет музыкального образования. Она не знает никаких аккордов, незнакома с вокальными техниками. И если у нее сама собой, естественным образом песня не выходит – значит, просто надо убирать Дейзи из песни.