Между мной и Камиллой осталась тогда эта недоговоренность, эта невысказанность.
В смысле, она знала, что Дейзи… Она понимала, что между нами… [Долгая пауза. ] Я хочу сказать, в некоторых браках вовсе не обязательно высказывать вслух все, что чувствуешь.
Да, есть такие люди, которые говорят друг другу все, что думают и чувствуют. Мы с Камиллой – не из их числа. Между нами было нечто большее… Мы оба достаточно доверяли друг другу, чтобы копаться в мелких подробностях.
Пытаюсь сообразить, как бы это лучше объяснить тебе… Потому что, когда я рассказываю об этом сейчас, каким-то бредом выглядит то, что мы с Камиллой ни разу не обсуждали тот факт, что я… В общем, кажется абсолютно ненормальным, что мы с Камиллой ни разу не заводили разговор о Дейзи. Поскольку совершенно очевидно, что Дейзи являлась довольно значимой фигурой в нашей жизни.
Я знаю, это может показаться как раз недостатком доверия между нами. Что либо я не доверял ей достаточно, чтобы поведать, что происходит между мной и Дейзи, либо Камилла не доверяла мне настолько, чтобы это обсуждать. Однако все было совсем наоборот.
Знаешь, примерно в то же время – плюс-минус пару лет, уже точно не помню, – Камилле однажды позвонил ее бывший одноклассник. Тот, что играл в школьной бейсбольной команде, сопровождал ее на выпускном, ну и так далее. Кажется, звали его то ли Грег Эган, то ли Гари Эган. Что-то вроде того.
Так вот, она сообщила мне:
– Я собираюсь отлучиться на ланч с Гари Эганом.
Я, естественно, ответил:
– Хорошо, иди.
И она ушла. И посидела с ним за ланчем. И ее не было четыре часа. Какой, скажи, может быть ланч на четыре часа!
Вернувшись наконец, она меня поцеловала и пошла заниматься то ли стиркой, то ли еще чем.
– Ну, и как твой ланч с Гари Эганом? – поинтересовался я.
– Нормально, – ответила она.
И это все, что она до меня донесла.
И в тот момент я понял: что бы там ни случилось между нею и этим Гари Эганом – остались ли у нее какие-то к нему чувства, или он сам испытывает что-то по отношению к ней, и что бы ни произошло между ними, – все это меня касаться не должно. Это не то, чем бы ей хотелось со мной поделиться. Для нее это лишь мимолетное мгновение жизни и ко мне не имеет никакого отношения.
Я не говорю, что мне все равно. Очень даже не все равно. Скажу больше: когда действительно любишь кого-то, бывает, то, что нужно любимому человеку, может причинить тебе боль. И некоторые люди даже стоят того, чтобы ради них страдать.
Я успел причинить боль Камилле. Бог знает, что это так. Но любовь – это не признание чьего-то совершенства, не приятное времяпрепровождение, радостный смех и занятия любовью. Любовь – это прощение, терпение и вера. А подчас это и внезапный удар под дых. Вот почему так опасно, когда влюбляешься не в того человека. Когда любишь того, кто твоей любви не заслуживает. Ты должен быть с тем, кто заслуживает твоей веры – и сам должен быть тоже достоин чьей-то веры и любви. Это священное правило.
Не выношу людей, которые не дорожат чьей-то верой в себя. Вообще не выношу.
Мы с Камиллой обещали друг другу ставить во главу угла наш брак. Ставить нашу семью на первое место. И мы поклялись в высшей степени доверять друг другу. Знаешь, как ты себя ведешь при столь высоком уровне доверия? Когда тебе говорят: «Я доверяю тебе настолько, что мирюсь с тем, что у тебя есть свои секреты»?
Ты этим дорожишь. Ты постоянно напоминаешь себе, какой ты счастливый человек, что каждый день можешь пользоваться этим доверием. И когда вдруг складываются такие опасные ситуации, что в голове возникает: «Я хочу совершить нечто, что это доверие разрушит», – чем бы это ни было: полюбить ли женщину, которую тебе не стоит любить, или выпить пиво, которое тебе не следует пить, – знаешь, как ты поступишь?
Ты возьмешь ноги в руки и повезешь своих детей с их матерью развлекаться в Диснейленд.
Камилла: Если могло сложиться впечатление, будто мне так легко давалось доверие – к супругу ли, к детям, к любому, кто был мне небезразличен, – или если я сама напускала вид, будто мне это легко… То я производила ложное впечатление. На самом деле это оказалось самым трудным в моей жизни.
Но без этого ведь ничего не будет. Ничего по-настоящему важного и значимого. Вот почему я всегда выбираю веру. Снова и снова, раз за разом. Даже когда мне это выходит боком. И буду держаться ее до последнего своего дня.
Дейзи: Вечером, уже вернувшись домой, я позвонила Симоне. Она была тогда в Нью-Йорке. К тому моменту мы не виделись с ней уже где-то с месяц, а то и больше.
И ведь это был первый за довольно долгое время вечер, что я проводила в полном одиночестве: в смысле, нигде не тусовалась, не пошла ни на какую вечеринку. Я сидела одна в коттедже, и от царящей в нем тишины даже ныло в ушах.
Наконец я позвонила своей единственной близкой подруге и сказала:
– Мне страшно одиноко.
Симона: В ее голосе слышалась такая глубокая, глухая тоска! Что вообще для Дейзи не характерно, поскольку обычно она накачивалась чем-нибудь до бодрячка. Можешь себе представить, в какую невероятную тоску надо впасть, чтобы сидеть такой опущенной на дексисе с кокаином!
И тут я поняла: если бы Дейзи знала, как часто я думаю о ней, она не чувствовала бы себя так одиноко.
Дейзи: Симона мне велела:
– Сделай одолжение, нарисуй мысленно карту мира.
У меня не было ни малейшего настроения что-то рисовать.
– Просто представь, – настойчиво сказала она.
Я послушалась.
– Вот ты сейчас в Лос-Анджелесе, – продолжала она. – И ты – мигающий огонек. Ты меня слышишь?
– Конечно.
– И ты светишься ярче, чем кто бы то ни было. Ты ведь понимаешь, о чем я, да?
– Естественно, – ответила я, просто чтобы ей подыграть.
– А еще: нынче – в Нью-Йорке, в четверг – в Лондоне, на будущей неделе – в Барселоне, – мигает еще один яркий огонек.
– И этот огонек – ты? – поняла я.
– Да, это я. И неважно, где мы в данный момент находимся, неважно, какое это время дня или ночи и какой мрак царит вокруг, мы с тобой – два ярких мигающих огонька, вспыхивающих одновременно. И ни одна из нас никогда не вспыхивает поодиночке.
Грэм: Билли позвонил мне в три часа ночи. Со мною была Карен. И я снял трубку только потому, что решил: если я в три часа ночи не отвечу на внезапный звонок, то где-то кто-то, наверное, умрет.
Даже не поздоровавшись, Билли сказал:
– Не думаю, что из этого что-то получится.
– Ты вообще сейчас о чем? – не понял я.
– Дейзи должна уйти.
– Нет, – возразил я, – Дейзи не надо уходить.
Но Билли продолжал:
– Пожалуйста. Прошу тебя.
– Нет, Билли, – ответил я. – Давай, чувак, возьми себя в руки. Мы ведь уже почти дописали альбом.
И он повесил трубку. Больше мы к этой теме не возвращались.
Камилла: Как-то в середине ночи я услышала, что Билли встал и взялся за телефон. Я была почти уверена, что он разговаривает с Тедди. Впрочем, не совсем уверена.
Я услышала, как он сказал:
– Дейзи должна уйти.
И я все поняла. То есть, естественно, я чувствовала это раньше…
Грэм: Я просто подумал, что он бесится из-за того, что он больше не первая и единственная звезда в альбоме. В смысле, я понимал, что отношения между Билли и Дейзи довольно скользкие и рискованные. Но тогда я считал, что в музыке важна лишь музыка.
Но музыка никогда не посвящается просто музыке. Будь это так, то мы писали бы песни о гитарах. Но мы о них не пишем. Мы сочиняем песни о женщинах.
Женщины способны сокрушить и уничтожить. Знаешь об этом? Вообще, я полагаю, все кому-то причиняют боль, но именно женщинам всегда удается подняться. Ты это замечала? Женщины всегда в итоге остаются на ногах.
Род: Дейзи в тот день мы не ставили в расписание студии.
Карен: Мы работали над «Юными звездами», над их мелодичностью. Я была в комнате отдыха, когда увидела, что в студию заходит Дейзи. Я сразу поняла, что она уже набралась.
Дейзи: Я была изрядно под парами. В свою защиту могу сказать, что было уже пять часов дня. Не это ли у нас всемирный час для возлияний? Да, знаю, это звучит нелепо. Но будь ко мне немного снисходительнее. Я и сама знаю, что вела себя тогда как сумасшедшая.
Билли: Я сидел в контрольной комнате – прослушивал гитарные наложения Эдди, пытаясь убедить его чуточку помедленнее играть свою партию. И тут Дейзи резко распахивает дверь и говорит, что ей надо со мной поговорить.
Дейзи: Он тут же пытается делать вид, будто и понятия не имеет, почему мне вдруг приспичило с ним поговорить.
Билли: Ну, я говорю «ладно» и выхожу вместе с ней в кухню. Она вручает мне бумажную салфетку и оборот какого-то чека или талона, или еще чего-то. И все это у нее измазано черными разводами.
Дейзи: Карандаш для подводки быстро размазывается.
Билли: Я спросил:
– Что это?
– Это наша новая песня, – ответила она.
Я посмотрел на бумажки еще раз и ничего не смог там разобрать.
– Начало песни на талоне, – подсказала Дейзи, – потом продолжается на салфетке.
Дейзи: Он кое-как прочитывает и говорит:
– Мы это записывать не будем.
– Почему нет? – вскидываюсь я.
Мы разговаривали у окна, и оно было открыто. И вот Билли наклоняется и резко закрывает окно. Буквально захлопывает. А потом отвечает:
– Потому что.
Билли: Когда пишешь песню, в которой, скорее всего, речь идет о ком-то конкретном, то можешь быть уверен, что этот человек не станет уточнять, о ком она. Потому что никому не хочется выглядеть придурком, которому кажется, будто бы везде говорится лишь о нем.
Дейзи: – Назови мне хоть одну вескую причину, по которой нам не следует записывать эту песню, – потребовала я.