Всё то время, что я была вне сцены, я пыталась залечивать свои раны – и каждый вечер как будто вскрывала их вновь.
Симона: Дейзи мне постоянно звонила – в любое время суток. Я предлагала: «Давай приеду, заберу тебя». А она все время отказывалась. Я даже хотела отвезти ее в нарколечебницу силой. Но из этого же ничего не выйдет. Нельзя распоряжаться другим человеком, как бы сильно ты его ни любил. Никакой любовью не заставишь человека выздороветь, и никакой ненавистью не заставишь. И как бы ты ни был прав в отношении чего-либо, твоя правота никак не заставит человека измениться.
Я все репетировала свои обращенные к ней речи, продумывала собственные меры воздействия, даже прикидывала вариант, чтобы прилететь туда, где она выступает, и увезти ее подальше от сцены – как будто, подобрав нужные слова, я могла бы убедить ее начать трезвую жизнь! Ты сводишь себя с ума, пытаясь придать своим словам некий магический порядок, способный пробудить в человеке благоразумие. И когда ничего не выходит, думаешь: я приложила недостаточно усилий, я недостаточно четко объяснила ситуацию.
Однако в какой-то момент тебе все же приходится признать, что ты никем не в силах управлять, и ты вынужден отступить и быть готовым просто поймать человека, когда он будет падать, – и это все, на что ты способен. Это все равно что броситься в море… Или нет, не так. Скорее это похоже на то, как бросить того, кого ты любишь, в море, а затем молиться, чтобы он выплыл оттуда самостоятельно, – прекрасно при этом зная, что он вполне может утонуть и ты увидишь это своими глазами.
Дейзи: Я всей душой старалась запечатлеть все, что тогда происходило. Мне так хотелось выразить собственные чувства, быть услышанной, принести своим словом утешение другим людям. Но я жила в собственноручно сотворенном аду, в клетке, что построила для себя и где сама же себя и заперла. Я уже возненавидела себя за то, что вложила в песни всю душу и боль, поскольку это означало, что я уже никогда не смогу уйти от этого, оставить это позади. И мне приходилось петь Билли об этом – раз за разом, вечер за вечером, – и я уже больше не в силах была скрывать что я чувствую и каково мне вообще находиться рядом с ним.
Конечно, мы работали ради грандиозного шоу. Но это все же была моя собственная жизнь.
Билли: Каждую ночь, когда концерт давно был закончен и девочки лежали по постелям, мы с Камиллой устраивались на балконе отеля, в котором жили тогда, и просто разговаривали. Она рассказывала, чем за день порадовали и огорчили ее дети. Все время говорила о том, как ей необходимо, чтобы я и дальше оставался трезвым. А я говорил, что стараюсь изо всех сил. Признавался, как сильно страшит меня будущее. Что в Runner уже начали справляться о следующем альбоме. И весь груз при этом ложился, естественно, на меня.
В какой-то момент она, выслушав меня, сказала:
– Ты что, и вправду думаешь, что без Тедди не сможешь написать альбом?
– Без Тедди, – ответил я, – я не написал еще ни одного альбома, вот и всё.
Уоррен: Мы ехали в Чикаго, и мне показалось, что Эдди чем-то расстроен.
– Выговорись, если тебе нужно, – предложил я ему.
Бесит, когда люди своим видом вынуждают тебя расспрашивать, что у них случилось.
– Я никому еще об этом не говорил, но… – начал он.
Короче, Пит решил уйти из группы.
Эдди: Пит не желал слушать никаких здравых доводов. Уоррен сказал, что мне следует поговорить об этом с Билли – пусть, мол, Билли его как-то вразумит. Можно подумать, Пит стал бы слушать Билли, ежели не прислушался даже ко мне, к своему брату!
Уоррен: Наш разговор случайно подслушал Грэм.
Эдди: И вот Грэм тоже случайно оказывается в курсе дела. А он в последнее время вообще всем действует на нервы, поскольку бог знает из-за чего не на шутку взвинчен. Итак, Грэм говорит, что это надо обсудить с Билли. И я теперь уже ему втолковываю, что Пит не станет говорить с Билли, если уж даже меня слушать не захотел! Ну, ты же понимаешь! Но Грэм никак не внимает моим словам, и, когда мы останавливаемся где-то в окрестностях Чикаго перекусить в придорожной забегаловке, возле меня тут же нарисовался Билли:
– Что у вас тут такое? О чем нам надо переговорить?
Я же, занятый своими проблемами, ищу глазами сортир.
– Ничего, чел, – отвечаю. – Не парься.
И тут Билли заявляет:
– Это моя группа. И я имею право знать, что происходит в моей группе.
И его слова меня реально выводят из себя.
– Это наша общая группа, – отвечаю ему.
– Ты знаешь, что я имел в виду, – говорит Билли.
– Ну да, все мы знаем, что ты имеешь в виду, – огрызаюсь я.
Карен: Мы уже подъезжали к Чикаго и остановились переночевать в тамошней гостинице. Камилла заранее позвонила, записалась в местную клинику. Зашла со мною туда, присела в коридоре рядом. У меня все дрожала коленка, аж подпрыгивала, и Камилла положила мне на ногу ладонь, чтобы унять дрожь.
– Я, по-твоему, делаю ошибку? – спросила я.
– А сама как думаешь?
– Не знаю.
– А мне кажется, знаешь.
Я подумала над ее словами и сказала:
– Я знаю, что это не будет ошибкой.
– Ну, вот видишь! – ответила она.
– Наверное, я притворяюсь, будто колеблюсь в решении, чтобы все обо мне думали лучше.
– Мне нет надобности думать о тебе лучше, – возразила Камилла. – Так что можешь для меня не притворяться.
И я сразу перестала колебаться.
Когда меня вызвали, Камилла крепко сжала мою руку и так и не отпустила. Я не просила ее идти со мною в кабинет и даже не думала, что она туда пойдет, но она все равно пошла вместе со мной – бок о бок, не отступая ни на шаг. И я, помнится, все думала: «Господи, она будет при этом присутствовать». Я улеглась на стол. Врач мне объяснил, что именно сейчас произойдет. А потом вышел на минутку. Осталась только медсестра в уголке кабинета.
Я посмотрела на Камиллу, и мне показалось, она вот-вот заплачет.
– Тебя это огорчает? – спросила я.
– Отчасти я жалею, что ты не хочешь детей, потому что мои дочки делают меня счастливой. Но… Мне кажется, для того, чтобы ты была такой же счастливой, как я, тебе нужно совершенно иное. И я хочу, чтобы это «иное», чем бы оно ни было, у тебя обязательно состоялось.
И вот тогда я расплакалась. Потому что хоть кто-то меня понял до конца.
Потом Камилла отвезла меня в гостиницу, сказала всем, что мне немного нездоровится. И вот, оставшись одна, я улеглась в постель. И… Это был очень скверный день. Просто ужасный день. Осознание того, что поступил правильно, вовсе не означает, что ты будешь из-за этого счастлив. Но потом я позвонила в обслуживание номеров и дальше спокойно отлеживалась у себя в комнате, зная, что осталась бездетной, и что Камилла сейчас где-то гуляет со своими детьми. И это… показалось мне верным раскладом. Так сказать, немного порядка посреди царящего кругом хаоса.
Камилла: Не мне судить о том, что в тот день произошло. Я только могу сказать, что с друзьями надо быть рядом в их самые тяжкие дни. И на самых трудных участках пути крепко держать их за руку. Жизнь вообще строится на том, кто держит тебя за руку, и, наверное, на том, чью руку ты берешься держать сам.
Грэм: Я не знал, что в тот день произошло.
Карен: Когда мы уже покидали гостиницу, собираясь ехать в Чикаго, я увидела, что Грэм заходит в лифт один, и сперва хотела даже спуститься лестницей. Но все же передумала и тоже зашла в лифт. И мы оказались с ним наедине. Когда лифт тронулся вниз, Грэм спросил:
– Ты как, в порядке? Камилла говорила, тебе нездоровилось.
И я ему призналась:
– Я больше не беременна.
Он развернулся ко мне с таким выражением лица! Мол, никогда бы не подумал, что ты так со мной поступишь! Двери лифта открылись, но мы оба продолжали стоять, не говоря ни слова. Двери закрылись. Мы отправили лифт на самый верх. Потом – в самый низ. Не успели мы снова добраться до вестибюля, как Грэм нажал кнопку второго этажа. И вышел.
Грэм: Я все ходил и ходил по коридору гостиницы, взад-вперед, взад-вперед, снова и снова. В конце коридора было окно, и в какой-то момент я уткнулся в него головой. Прижался лбом к стеклу. И стал смотреть на людей внизу, в какой-то паре этажей от меня. Я наблюдал, как они ходят кто куда, и чувствовал неописуемую зависть буквально к каждому. Оттого, что в тот момент у них все шло совсем не так, как у меня. И я готов был махнуться местами с любым мужиком, которого видел внизу.
Когда я оторвал лоб от окна, то на стекле, там, где я к нему прикасался, осталось большущее сальное пятно. Я попытался его вытереть, но от этого стекло помутнело еще сильнее. Помню, как я глядел сквозь это пятно, пытаясь оттереть его и сделать прозрачней, но все без толку. И я все тер его и тер, тер… Пока меня каким-то чудом не нашел Род.
– Грэм, ты что тут делаешь? – спросил он. – Нам уже нынче к вечеру надо быть в Чикаго. Без тебя автобус не уедет, чел.
И вот я кое-как, нога за ногу, все же двинулся следом за ним к автобусу.
«Стадион Чикаго»
12 июля 1979 года
Род: Все начиналось обычно, как и любой другой концерт. Мы должны были показать всем высший класс. Вот зажглась подсветка, группа вышла на сцену, Грэм сыграл вступление к «Это было б опасно», и публика восторженно взвыла.
Билли: Камилла стояла сбоку от сцены. Джулии она разрешила в тот вечер не ложиться спать и взяла ее с собой, а близняшки остались в отеле с няней. Хорошо помню, как я глядел со сцены в сторону, за кулисы, и видел там Камиллу, державшую Джулию у бедра. Волосы у Камиллы на ту пору отросли уже практически до талии. Обычно каштановые, они тогда успели немного выгореть под солнцем и стали прямо золотистыми. И у обеих у них – у Камиллы и у Джулии – виднелись специальные беруши. Этакие ярко-оранжевые штуковины, смешно торчащие из ушей. Я улыбнулся, глядя на них обеих, и Камилла улыбнулась мне в ответ. Потрясающе красивой улыбкой. Зубы у нее все были ровные. Разве не удивительно? У всех резцы чуть сверху выпирают, а у нее была абсолютно ровная линия. И от этого ее улыбка казалась просто совершенной и всегда действовала на меня умиротворяюще.