Присматриваясь к поведению и прислушиваясь к речам некоторых героев Марлинского, действительно соглашаешься с автором, что сердце их «заряжено двойным патроном электричества», но в оправдание Марлинского должно сказать, что он силился исправить этот подмеченный им самим недостаток. Чтобы приблизиться к правде жизни, он, вместо того, чтобы реально изображать человеческие страсти, противопоставлял в своих рассказах одну завышенную страсть другой, с ней несходной. Таким образом, например, рядом с храбрецом у него стоит в той же степени отъявленный трус, рядом с благородным рыцарем гор – простой кровожадный разбойник, рядом с пророком религии – религиозный спекулянт и т. д. Иногда в одном и том же лице соединены качества разного нравственного достоинства и все это среди одного племени и при одинаковых условиях жизни. Если изображение всех этих страстей и романтично, то такое сопоставление все-таки производит впечатление некоторой правдоподобности, и жизнь горцев в ее совокупности является тем соединением света и мрака, высокого и низкого, которое составляет основной закон всякого человеческого существования.
Повестей из кавказской жизни у Марлинского немного – всего четыре: два кратких очерка – «Красное покрывало» 1831–32 г., «Рассказ офицера, бывшего в плену у горцев» 1834 г. и два законченных рассказа – «Аммалат-Бек» 1831 г. и «Мулла-Нур» 1835–36 г. Во всех царит большой беспорядок, смешение повествовательного элемента с описательным, перетасовка этнографического материала со сказочным и чередование рассуждений автора с описанием виденного или вымышленного. Но среди этого беспорядка нетрудно уловить основные мотивы рассказа. Марлинский хотел изобразить горца преимущественно в тот момент, когда все существо его охвачено теми двумя страстями, к которым сводится все наслаждение дикой жизни, а именно – страстью любви и страстью к свободе. Тема была избитая, если припомнить, как много об этой свободе и любви на востоке тогда говорилось, но в пересказе Марлинского столь старая тема не перестает быть и занимательной, и драматичной.
Наш автор любил разнообразие в чувствах. Взять хотя бы всю гамму любви, которую он заставил прозвучать перед нами, все различные оттенки одного и того же чувства, от любви самой возвышенной и глубокой, до любви почти что звериной в ее непосредственности.
На кладбище Арзерума увидал он женщину, стоявшую над могилой. Она казалась надгробным памятником в своей неподвижности. Была ночь, близок был русский лагерь, ревнивы были жители Арзерума: муж, брат или отец могли подумать, что она ушла на свидание, а она все-таки не покидала дорогой могилы. Гордое отчаяние сверкало в ее бесслезных очах, горькие жалобы таились в ее груди, безмолвное чувство трепетало в каждой жилке красавицы. Она стояла над могилой человека, который был для нее всем – и отцом, и братом, и любовником, и супругом, и он был… христианин, русский офицер, которого она полюбила. Не только для него, но для его тени она готова на все страдания. Со дня его смерти рука мужчины не смела коснуться ее, она умерла для клеветы соседей и для мести родных… Зачем гордое чувство любви возвысило ее над толпой одноземок, доступных только рабскому страху или презрительному корыстолюбию? Зачем чистый пламень страсти утончил все ее существо; затем ли, чтобы она ощутила в сердце жало разлуки или затем, чтобы научить ее смерти? А она умерла на глазах у рассказчика, изрубленная каким-то ревнивцем, который настиг ее на кладбище; умерла без борьбы, лишь застонав и припав к дорогой могиле («Красное покрывало»).
И рядом с этой мученицей, которая так глубоко и душевно поняла любовь, сколько у Марлинского встречается образов тех, для кого это чувство – лишь молодое кипение крови, бессознательный порыв, скорее отнимающий у человека силы, чем придающий ему твердость. Часто описывает он волнения этой страсти в юных девических сердцах, и мы видим пред собой настоящую восточную женщину, не героиню страсти, способную на подвиг, а существо робкое, загнанное, лишенное всякой инициативы, почти безгласное… Они очень нежны и красивы, эти невесты аулов в повестях Марлинского, но все они так наивны, чтобы не сказать больше, так много в них телесного, что когда писатель заставляет их – против их воли – рассуждать, то кроме самых тривиальных фраз они ничего сказать не в силах, и немудрено, что они, «обуреваемые то страхом девическим, то любовью, летают по мятежным бурунам противоположных страстей подобно легким пробкам», – как не совсем деликатно выразился однажды автор.
Во всяком случае, мы не найдем у Марлинского столь известной романтической «девы гор», у которой всегда в запасе кинжал для соперницы и пила для скованного любовника. Кавказские девы Марлинского – это милые зверьки, кусаться они не умеют, и если автору приходит фантазия такую деву преобразить в героиню, как он это сделал с женой разбойника Муллы-Нура, которая в мужском платье сражается и грабит вместе со своим мужем, то такую вольность он позволяет себе, конечно, вспоминая воинственную Гурдаферид – из эпопеи Фирдоуси. Впрочем, он очень редко прибегает к таким заимствованиям и охотнее упрощает женский тип, чем усложняет его.
Один из самых удачных его женских образов – это прелестная Шалиби из повести «Рассказ офицера, бывшего в плену у горцев». Один русский офицер – рассказывает автор – был взят в плен горцами, и хоть они его раздели донага, хоть с веревкой на шее ему и пришлось бежать за лошадью своего хозяина, но скоро – научившись быть придворным, как он выражался, – он из раба превратился в друга своего владыки. Этот владыка однажды взял его с собой в экспедицию – не военную, а любовную, в горы, к одному из своих приятелей, который придерживался старинного обычая благодарить друзей за посещение предоставлением им своих супружеских прав. Пришлось ему отблагодарить и офицера, и изъявить эту благодарность он поручил своей шестнадцатилетней дочери – Шалиби. Марлинский очень деликатно развернул перед нами душу этого ребенка и правдиво изобразил и сразу вспыхнувшее, чисто физическое, чувство, и страх перед этим чувством, и упоение им, и способность как-то отделять его от того лица, которое его впервые возбудило. Действительно, к удивлению счастливого офицера, он на другой день к вечеру имел уже двух соперников: двое молодых людей пришли предлагать себя в женихи Шалиби к великой радости ее родителя, который благодарил офицера за то, что он способствовал славе его дочери. Хоть женихи и опечалили резвую Шалиби своим предложением, но она не отвернулась от них, и, когда, вступив из-за обладания ею в единоборство, они оба с утеса полетели в пропасть, она с криком сожаления протянула руки, чтобы удержать их. Она, по всем вероятиям, и вышла бы за одного из них замуж, так как первая ее любовь была очень кратковременна: спустя три дня гости уехали, чтобы больше не возвращаться, ретивого горца зарубили на дороге аварцы, а наш офицер благополучно добрался до русских форпостов.
Мужская половина обитателей гор, если верить Марлинскому, в любви такие же дети природы, как и их невесты. Влюбленному горцу наш писатель оставил многие из красивых сторон его характера, как, например, его храбрость, решимость, самопожертвование и др., но зато отнял у него «романтичность» любовных порывов, усилив их до неистовства. Герой Марлинского в минуту любовной горячки почти всегда свирепеет, и любовь приближает его не к Богу, а к зверю. Наш писатель как этнограф и наблюдатель исправил в данном случае ошибку романтиков и был, конечно, прав. «Только неистовый Отелло может дать идею о тропической страсти Аммалата, – говорил Марлинский про одного из своих героев. – Я люблю внимать его огнедышащему красноречию. Порой – это мутный водопад, извергнутый глубокой пещерой, порой – пламенный ключ нефти бакинской: какие звезды сыплют тогда его очи, какой зарницей играют щеки, как он прекрасен бывает тогда! В нем нет ничего идеального, но зато земное величаво, пленительно». «Идеального», действительно, нет в этих героях, но и пленительного мало: любовь кипит в них, как лава, разжигает их на разные подвиги, но очень редко на подвиги благородства: всего чаще она ожесточает их и без того дикий нрав. Эта дикость, впрочем, как-то сразу исчезает в их обращении с женщиной и, вопреки правде, они становятся вдруг сентиментальны и даже язык их начинает отдавать литературной изысканностью.
Марлинский часто говорил о героизме горцев, не скупился на описания подвигов их храбрости в борьбе за свободу родины, хотя в этих описаниях он все-таки оставался русским офицером – победителем, и при том несколько раздосадованным тем, что слишком дорого заплатил за победу. Но не этот род героизма привлекал к себе преимущественно его внимание; ему хотелось найти на Востоке вообще выдающуюся крупную личность, сильную не одним лишь подъемом патриотического чувства, а иными дарами духа. Воссоздание такой личности в образе оказалось не по силам нашему автору. Он дважды за нее принимался, и портрет героя вышел малоправдоподобным.
Образец сильного и необузданного в своих страстях человека дан в лице татарского бека Аммалата, именем которого названа одна из наиболее крупных по размеру повестей Марлинского. Это – очень занимательная история, полная драматизма, иллюстрированная массой бытовых картин и пейзажей, в сущности, история несчастной любви. Аммалат, один из влиятельных татарских князей, живущий в мире с русскими и облагодетельствованный ими, подпал под влияние самого ярого и непримиримого нашего врага – Султан Ахмет-Хана. Он вместе с ним поднял знамя восстания и был взят в плен. Но еще раньше взяла его в плен прелестная дочь Ахмета. Она полонила его душу, и русским досталось только одно его тело. Приговоренный к смерти Ермоловым, он был спасен заступничеством одного русского полковника, который взял его к себе на поруки в надежде перевоспитать его. На первых порах полковнику как будто и удалось это, но любовь Аммалата пересилила в нем все благородные чувства: суровый Ахмет соглашался с радостью отдать за него дочь, если он изменит русским и принесет ему как выкуп за невесту голову своего благодетеля. Аммалат, обманутый несправедливыми наговорами на полковника, действительно, убил его, откопал ночью его труп на кладбище и с драгоценной ношей поскакал за невестой. Он застал Ахмета на одре смерти, в страшной болезни, растерзанного и душевно, и телесно, и старик его проклял за неуместный подарок. Невеста от него отвернулась, и убийца бежал, терзаемый ревностью, отчаянием, злобой и страхом перед призраком убитого им друга. Несколько лет спустя мрачный изменник погиб от русского ядра во время осады Анапы.