наком в Петербурге, заглядывался на одних красавиц, пил из одного стакана и вместе кичился своей храбростью.
Этот симпатичный, незатейливый тип русского офицера выводится в самой обыденной обстановке. Автор рассказывает либо военные анекдоты, преимущественно из отечественной войны двенадцатого года, – анекдоты веселые и удалые, в которых его товарищ является счастливым удачником, либо анекдоты светские, где храброму сыну Марса отводится роль в большинстве случаев несчастного любовника или воздыхателя. Молодой смельчак, который, проголодавшись, едет под видом парламентера во вражеский лагерь и, весело поужинав, благополучно возвращается домой; храбрец, которому «великодушная Генриетта» выдает заговор своих соотечественников и который с горстью людей импонирует целой толпе, и у всех на глазах вывозит восемь подвод с оружием и фуражом; не менее храбрый, но еще более лукавый воин, умевший в мирное время хитростью занять, несмотря на сопротивление родителей, выгодную позицию в карете рядом с «несравненной Александриной»; наконец, длинный ряд менее счастливых рыцарей печального и даже фатального образа, людей, насмерть раненых совсем нестрашными легкомысленными девицами, которые неравнодушны то к светскому блеску, то, в особенности, к генеральским эполетам («Вечер на бивуаке» 1823 г., «Второй вечер на бивуаке» 1823 г.) – таковы не очень интересные герои, о которых в юности, еще не понюхав пороху, любил писать Марлинский. Насчет умственной стоимости этих милых воздыхателей, повес и секундантов автор, впрочем, не обманывался. У него для них припасено было много ласковых слов, но немало и юмористически колких, которые и в наше время не утратили своей соли.
Как игриво, например, надгробное слово, которое в одной повести («Испытание» 1830 г.) произносит наш писатель над «за столом и под столом уснувшими» своими товарищами по оружию. «Начинаю с тебя, – говорит он, – милый корнет Посвистов, ибо в царстве мертвых последние могут быть первыми. Да покоится твое романтическое воображение, которое, будучи орошено ромом, пылало, как плум-пудинг! Тебе недоставало только рифм, чтобы сделаться поэтом, которого бы никто не понял, и грамматики, чтобы быть прозаиком, которого бы никто не читал. Сам Зевс ниспослал на тебя сон в отраду ушей всех ближних!.. Мир и тебе, храбрый ротмистр Ольстредин! Ты никогда не опаздывал на звон сабель и стаканов. Ты, который так затягиваешься, что не можешь сесть, и, натянувшись, не можешь встать! Да покоится же твое туловище, покуда звук трубы не призовет тебя к страшному расчету: «справа по три, и по три направо кругом!..» – Мир и твоим усам, наш доморощенный Жомини, у которого армии летали, как журавли, и крепости лопали, как бутылки с кислыми щами! Системы не спасли твоей операционной линии… Ты пал, ты страшно пал, как Люцифер или Наполеон, с верхнего конца в преисподнюю подстолья!.. Долгий покой и тебе, кларнетист бемольной памяти, Бренчинский, который даже собаку свою выучил лаять по нотам. Бывало, ты одним духом отдувал любой акт из «Фрейшюца», а теперь одна аппликатура V. C. P. со звездочкой низвергла тебя, как прорванную волынку. И тебе, лорд Байрон мазурки, Стрепетов, круживший головы дам неутомимостью ног своих в вальсе так, что ни одна не покидала тебя без сердечного биения – от усталости. Ты вечно был в разладе с музыкой; зато вечно доволен сам собой. Мир сердцу твоему, честолюбец Пятачков, – хотя ты и во сне хочешь перехрапеть своих товарищей, и тебе, друг Сусликов, что глядишь на меня, будто собираешься рассуждать, и, наконец, все вы, о которых так же трудно что-нибудь сказать, как вам что-нибудь выдумать».
Большим добродушием отзываются все слова Марлинского о храбрых воинах такого порядка. Если в его повестях о ком говорится с желчью и некоторым раздражением, так это о салонных кавалерах, во мнении которых военный мундир – своего рода красивый футляр для их ничем не оправданного самомнения. Одно из любимых положений в повестях нашего автора – перестрелка или открытое сражение прямодушных, даже несколько грубых, военных людей с такими выхоленными и блестящими собратьями по оружию. Приз победителю, конечно, почти всегда – женское сердце.
По всем этим типам и профилям мы, само собой разумеется, не составим себе понятия о том, какой общественной силой было в те годы наше военное сословие. У Марлинского – если не считать его собственных признаний – отсутствует самый интересный тип этого круга, – а именно, военный человек, победитель Запада и, вместе с тем, его пленник и ученик во всем, что не касается штыков и пушек. В оправдание Марлинского можно, однако, сказать, что после 1825 года о таком типе говорить было трудно, а нашему автору и совсем невозможно.
С тем большим вниманием остановился Марлинский на типе боевого героя, которого так выдвинули наши кавказские экспедиции. В «Письмах из Дагестана», в повести «Аммалат Бек» и в кратком рассказе о «Подвигах Овечкина и Щербины за Кавказом» (1834) Марлинский пересказывал правдивую страничку из длинного мартиролога нашей армии на Кавказе. Полковник Верховский – любимец солдат и гроза неприятеля – был очень живо изображен в «Аммалате». Полковник Миклашевский штурмовал на наших глазах Агач-Кале и геройски погибал («Письма из Дагестана»). Умирал ужасной смертью и поручик Щербина, который с горстью солдат два дня отсиживался в подожженном минарете, пока горцы его не стащили вниз и полумертвому и полуизжаренному не подрезали пятки и не вытянули жилы; штабс-капитан Овечкин отстаивал свою крепость против лезгин, один поддерживал бодрость духа в измученных бойцах; и, истекая кровью, изнемогая от судорог, уже в предсмертном оцепенении одним ударом сбивал с ног фельдфебеля, который заговорил о сдаче («Подвиг Ивана Овечкина и Щербины за Кавказом» 1834 г.). О многих таких героях, слава которых уже тогда шла незаслуженно на убыль, напоминал Марлинский в своих очерках. Читая их, иной раз думаешь, что читаешь не историю, а сказку, – так невероятно смелы люди, о которых идет речь, и так велики их страдания. Но все рассказанное Марлинским – правда.
Незадолго до своей смерти наш автор задумал написать целый роман из своей походной жизни. Повесть должна была называться «Вадимов», и главный герой ее был не кто иной, как сам Александр Александрович. К сожалению, роман остался неоконченным и от него уцелели только отрывки… Это – очень ценные страницы и как материал для биографии, и как образцы батальной живописи.
В литературе того времени это была первая удачная попытка развернуть перед читателем детальную картину военной жизни и непосредственно подействовать на его героическое или патриотическое чувство. При всей взвинченности и патетичности речи – двух качеств, от которых нашему автору случалось освобождаться лишь в очень редких случаях, – самый ход рассказа естественнен и правдив, а все действующие лица полны жизни и движения. Автор был прав, когда в одном отрывке своего недописанного романа («Выстрел») заставил военного человека негодовать на наши лубочные картины из военной жизни. «Ваши батальные живописцы не знают в своем деле аза в глаза, – говорит Марлинский от лица какого-то раскипятившегося полковника. – По мне лучше суздальские лубочные картинки, которые, с тараканами и паутиной, составляют неизбежные обои наших станций; в них, по крайней мере, увидите вы Русь наголо; и дух, и умение, и просвещение православных мужичков: «Стражения пат Масквой», «В хоть впариш», «Взатие славной крепасти Карса с помощью флатилии». Глупо, зато смешно, зато на этом лубке не подписано «рисовано с природы». Да, сударь, я повторяю вам, ваши художники или не имеют поэтического чутья выдумать сражение, если его не видали, или не имеют души постичь поэзию битвы, если ее и видели».
Марлинский имел право говорить так, потому что поэзия и вместе с тем правда битвы и военной жизни вообще схвачены умело и верно в его предсмертном романе. Конечно, его батальная живопись не совершенство, не то откровение искусства, которого мы дождались только после Севастополя в рассказах Толстого, но для своего времени такие рассказы, как «Осада» и «Выстрел», были настоящим литературным открытием. Все в них живет и движется – и одушевленные предметы, и неодушевленные.
Читая эти страницы, вы почувствуете, как «пленительно ужасно» поле сражения через часов пять после дела, когда дым улетит в небо, когда боевые страсти улягутся в душе зрителя, когда мертвая тишина льется с блеском месяца на эту жатву судьбы, на это безгробное кладбище… Вы почувствуете даже боль от раны… – так реально изображает автор все ощущения и впечатления битвы. Военный пыл новичка, пробуждение храбрости, замирание души при первом выстреле – все эти тонкие душевные движения – передаются читателю, и картины боя превращаются под пером автора в движущуюся панораму.
В истории литературы того времени батальная живопись Марлинского была завоеванием новой области для словесного искусства. Кто читывал тогдашние описания битв и наших походов на восток и запад, тот сумеет оценить картину бородинского боя, вставленную Марлинским в его отрывок «Осада». И религиозное настроение даже «вольнодумцев» в ночь перед битвой, и необычайный задор перед лицом, как казалось, непобедимого врага – становятся понятны по мере того, как наш автор, забывая красоты описания, углубляется в тайники человеческого сердца; он пытается отыскать душу даже у неодушевленных предметов: и его пушки, его батареи, действительно, и отдыхают, и просыпаются, и говорят, и сердятся.
На фоне этих реальных картин хорошо выделяются и живые люди – серые люди, но вместе с тем настоящие герои минуты. Какой-нибудь командир батареи, который спит, сидя на земле, опустив голову в колена, и не слышит, как ядра гудят в ночном воздухе… но сон его – львиный сон, и пробуждение бывает страшно: тогда на всю батарею гремит его голос, от которого неприятельская стена пустеет и замолкают крепостные орудия – так враги боятся меткости его выстрелов. И спит он перед делом не из бесчувствия, а потому что все у него в исправности, потому что он уверен в успехе… «Широкая кровеносная жила, которая позволяет ему так же легко дышать в пороховом дыму, как на чистом воздухе», сделала из него храбреца, который сам себе не ставит в заслугу своей храбрости. И рядом с этим полковником-прозаиком, который, горько плача и молясь с отчаянием в ночь перед Бородино, не забыл осмотреть все заряды, все скорострельные трубки, всякий винт на лафете, – стоит тут же на батарее молодой мечтатель, задумчивый офицер, и грезы уносят его далеко от этого ужасного места ужаса; он весь полон одной мечтой, мечтой о