Но если у Марлинского – продолжал критик – и не было в повестях истины русской жизни, то все-таки они доставили много пользы русской литературе, были для нее большим шагом вперед.
В повестях Марлинского была новейшая европейская манера и характер: везде виден ум, образованность, встречаются отдельные прекрасные мысли, поражавшие и своею новостью, и своею истиной; прибавьте к этому его слог, оригинальный и блестящий в самых натяжках, в самой фразеологии – и вы не будете более удивляться его чрезмерному успеху («О русской повести и повестях Гоголя», 1835).
Наконец, в 1840 году Белинский обрушился на Марлинского целой статьей по поводу выхода в свет полного собрания его сочинений. Это были годы, когда наш критик, со страстью относясь к немецкой философии, возненавидел всякую страсть в поэзии и потому стал беспощаден ко всем художникам с более или менее неуравновешенным темпераментом. Марлинский оказался важным «отрицательным» деятелем в нашем литературном развитии.
Марлинский, писал критик, явился на поприще литературы романтиком; он всеми силами старался приблизиться к действительности и естественности в изобретении и слоге; он силился изображать людей и, подслушав живую общественную речь, во имя ее раздвинуть пределы литературного языка… появление его было ознаменовано блестящим успехом; в нем думали видеть Пушкина прозы, и излишество похвал несомненно доказывает, что Марлинский – явление примечательное в литературе.
Но его повести принадлежат не к произведениям искусства, а только к произведениям литературы… Основные стихии повестей Марлинского, приписываемые им общим голосом, суть – народность, остроумие и живопись трагических страстей и положений…
Но поэзия этих повестей – поэзия не мысли, а блестящих слов, не чувства, но лихорадочной страсти: это талант, но талант чисто внешний, не из мысли создающий образы, а из материи выделывающий красивые мысли; это вдохновение, но не то внутреннее вдохновение, которое, неожиданно, без воли человека, озаряет его разум внезапным откровением истины, вдохновение тихое и кроткое, широкое и глубокое, как море в ясный и безветренный день, но вдохновение насильственное, мятежное, бурливое, раздражительное, возбужденное волей человека, как бы от приема опиума… Поэт может изображать и страсть, потому что она есть явление действительности; но, изображая страсть, не должен быть в страсти…
Настоящий род таланта Марлинского – это живой, легкий и шутливый рассказец без особенных претензий.
Такие внешние таланты необходимы, полезны, а следовательно, и достойны всякого уважения. Только незаслуженная слава и преувеличенные похвалы вооружают против них, потому что свидетельствуют об испорченности вкуса публики.
Главная заслуга внешних талантов состоит в том, что они отрицательным образом воспитывают и очищают эстетический вкус публики: пресытясь их произведениями, многие обращаются к истинным творениям искусства и научаются ценить их. («Полное собрание сочинений Марлинского 1840»).
Отзыв учеников Белинского был мягче. Аполлон Григорьев, заметив, что Белинский в «Литературных мечтаниях» оценивает талант Марлинского вернее, чем в своей статье о полном собрании его сочинений, называет Марлинского «огромным талантом допотопной формации, прочным характерным нашим романтиком», и всю чепуху, которую несут его герои и героини, ставит на счет «романтизму». Этот романтизм, по мнению Григорьева, погубил три великих таланта – Мочалова, Полежаева и Марлинского, этого блестяще даровитого и энергичного Марлинского, которому только недостаток меры и вкуса препятствовал быть одним из замечательнейших писателей.[271]
Талант и силу ума отмечает в Марлинском и Чернышевский, жалея только, что в его повестях нет и следов тех принципов, которые были дороги их автору как человеку.[272] Последнее замечание едва ли вполне справедливо, так как, если в повестях Марлинского нет политических мотивов (для того времени недопустимых), то на них несомненно остался отпечаток его либерального образа мыслей. Это сжато и верно отмечено новейшим его критиком – также к нему очень строгим – С. А. Венгеровым.
«Приподнятость Марлинского, – замечает Венгеров, – была протестом против пошлости окружающей среды и подготовила ту выработку свободной личности, презирающей житейскую действительность, которая легла в основу новой русской общественной жизни».[273]
XXII
Писатель с таким нервным темпераментом, с такой бурной душой, с умом, торопливо перелетающим от одной мысли к другой, человек, обстоятельствами поставленный перед необходимостью мечтой заполнять скуку жизни, и к тому же писатель, стоящий на перепутье двух литературных течений, – не имел ни способности, ни возможности создать нечто художественно законченное; он обещал больше, чем выполнял. И все-таки, более правы были его поклонники, чем его хулители. Этих поклонников в равной степени были привлекали и сюжеты рассказов, и личность самого писателя.
Прежде чем говорить об этой оригинальной личности, поскольку она отразилась в повестях, имеющих автобиографическую ценность, мы сделаем большое отступление.
Александр Александрович славился в свое время не только как романист, но и как очень злой критик и остроумный публицист. Нам необходимо пересмотреть эти критики и фельетоны для полноты характеристики Бестужева как писателя.
А. Бестужев печатал свои статьи и заметки во всех самых видных журналах двадцатых годов, в «Соревнователе просвещения», «Литературных листках», «Сыне отечества», «Благонамеренном», и одно время сам стоял во главе целого литературного предприятия – столь известного альманаха «Полярная звезда».
Если выкопать теперь из старого журнального хлама все статьи, написанные Бестужевым, – то они окажутся, конечно, весьма неравного достоинства. Но пусть Бестужев писал часто без всякого определенного плана, пользовался иногда самыми ничтожными случаями, чтобы поговорить о том, что взбредет в голову, пусть он тратил свои силы по пустякам, но на всех даже самых маленьких, его заметках, осталась печать пытливого ума, необычайно разностороннего по своим интересам.
Действительно, о чем только ни писал Бестужев! Выступал он как историк, этнограф и археолог, как публицист на общие и частные темы, как рецензент художественных выставок, как сатирик-фельетонист, как рассказчик анекдотов, сказок, как театральный репортер и, наконец, как присяжный критик и обозреватель литературных новинок. Во всех своих летучих статьях и заметках он обнаруживал способности настоящего литературного Протея: из ученого превращался сразу в веселого рассказчика, из общественного сатирика в специалиста, хотя бы, например, по верховой езде.
Но даже и в отдельных сферах деятельности – научной, критической, публицистической – он проявлял необычайную разносторонность.
Так, например, занимаясь историей, археологией и этнографией, он делил свой интерес между Марией и Елизаветой английской, египетскими иероглифами и лифляндскими и эстляндскими крестьянами.[274]
Нашел он время написать статью и о деревянных русских постройках,[275] в которой советовал как можно скорее приучать наших крестьян строить жилища из кирпича. Он исчислял все выгоды от такой реформы и среди прочего приводил один очень своеобразный аргумент. «Деревянные дома горят, – говорил он, – и бренность, неверность жилищ, приучая ум к частой перемене, дает характеру русского народа какую-то беспечность. И не в одном только простом народе она заметна, эта беспечность, но и в высшем классе, и все потому, что и в наших городах большинство строений деревянных, которые горят и ежегодно перестраиваются, – и мы, недовольные собой, всегда готовы прельщаться другими странами: ибо там, где нет страсти к своему, там скоро явится пристрастие к чужому, и унизительное предпочтение иноземцев, к несчастью, слишком ясно это доказывает» (!!).
Странный и неожиданный скачок в область публицистики! Но пусть он нас не удивляет: публицистическая мысль почти всегда проглядывает в статейках Бестужева, и кажется, она именно и руководила выбором самого сюжета.
Так, например, когда Бестужев пишет статью, в которой разъясняет, что значили иногда уединение и ссылка для возвышенного и благородного ума,[276] или когда он рисует портрет Демосфена и говорит о его власти над слушателями и о его призыве к борьбе за свободу,[277] или когда пересказывает речь Чатама в пользу мира с Америкой[278] – он публицист с очень определенной гражданской мыслью.
Эту роль благомыслящего либерала и публициста Бестужеву случалось нередко менять на роль сатирика. Сатира получалась в общем не глубокая, но остроумная, и подчас не без литературных достоинств в портретах и образах.
Целый ряд жанровых сцен дает он, например, в маленькой статейке, где рассказывает историю похождений рубля по карманам судей, кокоток, разных франтов, тунеядцев, которые «кочуют на улицах и несут всякий политический вздор и думают править светом и научать королей», разных скупцов, ростовщиков и расточителей, танцовщиц, у которых «каждый день недели имел свою собственную болезнь», поэтов на чердаке и честных евреев, которые купают деньги в крепкой водке ради опрятности… и, наконец, крестьян «где не столько уважают, сколько ценят рубли, где рубль служит возмездием трудов, а не наградой порока».[279]
Бестужев был мастер рисовать такие силуэты[280] и сценки, иногда даже из иностранной жизни.[281]