Случалось, что сценка превращалась в диалог, и наш автор начинал подделываться под простонародную речь. Выходило это иногда удачно, а иногда и совсем плохо.[282]
Наиболее злы и метки бывали шутки Бестужева над родной ему литературной писательской братией и над обстановкой, среди которой ей жить приходится. Очень точна, например, характеристика публики – этого существа, не то Полифема, не то Фемиды, существа, живущего только в нашем воображении и которым нас пугают, как ребят привидениями.[283] Забавен и остроумен также тот рекомендательный аттестат, который Бестужев выдал некоему литературному инвалиду Дворняшкину, имущему места застольника при обедах. Никто на свете не был так преследуем неудачами на словесном поприще, как этот современный литератор. «Пегас выбил его из седла, и он побрел пешком по столбовой дороге журналов, но как после петербургского наводнения мелкой поэзией аршин самых пестрых стихов стал дешевле суздальского ситца, а причудливая публика стала требовать если не мысли, то смысла, он решился удариться на театр, будучи прельщен театральной десятиной; но и на театре наградили его лишь огарками и советом скорее носить калоши, нежели котурны. Что было делать несчастному, в особенности с тех пор, как книгопродавцы познакомились с грамматикой и стали платить чуть не горохом за лубочные переводы Вальтер Скотта с французского и с тех пор, как страховое общество взаимного хваления совсем вышло из веры? Теперь этот литератор готов на все что угодно: его можно употреблять вместо колокольчика, чтобы кликать людей; он может быть полезной мебелью в библиотеке, потому что умеет лазить по полкам… он часто смешон, иногда забавен и всегда доволен, лишь бы ему позволили толковать за столом о словесности и романтизме, о котором он смыслит едва ли не короче нашего князя Сидора».[284]
Целые страницы заполнял Бестужев таким легким фельетонным остроумием, и они тогда очень нравились. Можно было, например, от души посмеяться над проектами, какие Бестужев предлагал осуществить: изобрести, хоть бы, орудие вроде астролябии для измерения плоскостей русской словесности и необъятных ее пустырей, пустопорожних мест и тому подобного; найти реактив для мгновенной осадки немногих капель мыслей, здравого смысла или остроты (буде она случится) из любой модной поэмы; определить удельный вес оригинальных, подражательных, поддельных и просто выкраденных мыслей (само собою разумеется, что сюда не принадлежат вещи, которые по чрезмерной тонкости своей неосязаемы чувствами или так тяжелы, что неподъемлемы человеческой силой, как, например, русские рассуждения о романтизме). За решение этих и подобных задач можно было бы, говорит Бестужев, назначить премии, как-то: выдавать паровые машины для приготовления общих мест к новым историческим романам, поэмам и пьесам; а при сей машинке бы кроме обыкновенного валика на манер Вальтер Скотта продавать и другие на манер д'Арленкура, Павла Кока, Ирвинга, так как русские валики самородного образца, заказанные в Вене и Лондоне, еще не готовы. Также можно бы выдать волочильно-плющильный винт для вытягивания в проволоку бити и канители эпитетов, стихотворный калейдоскоп для составления разновидных размеров, ноженки для обстригания ногтей журналистам, карманный будильник для особ, усыпляемых чтением сочинений знатных особ, начальников и вообще людей нам нужных и т. п.[285]
Иногда к такому игривому вымыслу примешивалась и правда: Бестужев собирал разные литературные курьезы, попадавшиеся на страницах русских журналов, и извещал публику, что у него есть уже целая кунсткамера редкостей – татарских и вандальских фраз, гордианских мыслей, философических пузырей, окаменелых сравнений и, словом, всех заметных калек здравого смысла. «Сколько у меня собрано, например, «прыгающих пауков», «кувшинов, вздергивающих нос», «ужей, преклоняющих колена», «голубей и уток с зубами», «пробок, говорящих громко», «кровожадных мухоморов»,[286] – говорил Бестужев, и ему, конечно, и в голову не приходило, что со временем этот список курьезов можно будет при желании пополнить за счет его собственных сочинений.
Таковы в общем наиболее характерные с известной литературной и публицистической тенденцией написанные статейки Бестужева. Но, кроме этих, он написал массу других.
Среди них попадаются сентиментальные рассуждения, в защиту оптимистического миросозерцания,[287] афоризмы из Бэкона,[288] переводы сказок с польского и французского,[289] остроумное исследование о том, как на почве любви некоего вероломного князя «Препенани» и одной доверчивой царевны возникли наши знаки препинания, служившие любовникам условленным шифром,[290] простые шутки водевильного характера,[291] анекдоты[292] и шарады.[293]
Как видим, все статьи самого разностороннего и весьма незатейливого содержания. В числе них находятся, впрочем, три довольно обстоятельных. Две посвящены вопросу о верховой езде и одна – оценке художественной академической выставки. Все написаны с бесспорным знанием дела.
В своей рецензии на русский перевод «классического» сочинения Гериньера «О значении кавалерии и верховой езды», сочинения, которым автор, как говорит рецензент, «доставил большую услугу берейторам, а себе славу и место между знаменитыми людьми XVIII века»,[294] – Бестужев ограничился лишь указанием на нелепости самого перевода, но зато в другой статье дал исторический очерк развития верховой езды чуть ли не со времен Александра Македонского до вел. кн. Константина Павловича.[295]
Такая любовь к лошадям нисколько не мешала Бестужеву быть хорошим знатоком картин – что он и доказал в своей статье об академической выставке 1820 года, где рассуждал о Рюисдале, о Доминикино и о Теньере[296]… («Не верю, – восклицал он по поводу последнего, – не верю величию души твоей, гордый Людовик XIV, когда ты мог презирать полезнейший класс народа!”).
Наряду с этими размышлениями и заметками обо всем Александр Александрович находил еще время писать беглые заметки о литературных новинках,[297] отчеты о заседаниях литературных обществ[298] и театральные рецензии. К кулисам он был вообще очень неравнодушен, но эта любовь, кажется, преимущественно литературная.
Театральные его рецензии не представляют большого интереса, и важны только как показатели его добросовестного отношения к театру. Мелкие рецензии, которые он писал в «Сыне Отечества», он не подписывал,[299] а те, которые подписаны его именем, действительно, обнаруживают в нем желание всегда говорить по существу. Случается ли ему критиковать посредственный перевод какой-нибудь посредственной комедии, он тратит много труда на сличение оригинала с переводом.[300] Он бывает иногда при этом очень зол и способен больно уколоть своего противника. И должно заметить, что когда он «разносит», – он всегда говорит дело. Так разнес он П. Катенина за его перевод «Эсфири» Расина[301] и Шаховского за его «Липецкие воды»,[302] в которых Шаховской так неумело хотел высмеять Жуковского.
Все эти статьи, конечно, только первые опыты, показывающие, что из Бестужева мог выработаться со временем хороший театральный критик.
XXIII
Любовь к журнальной деятельности заставила Александра Александровича еще в юных годах подумать о том, как бы самому стать хозяином журнала.
В 1814 году он просил о разрешении издавать журнал под заглавием «Зимцерла».[303]
В прошении он говорил, что будучи занят делами по службе, он не мог еще снискать известность у публики, кроме двух пьес «Дух бури» из Лагарпа и «О состоянии эстонских и ливонских крестьян». Программа журнала была следующая: иностранная и отечественная литература, переводы в стихах и в прозе, сочинения, до всех отраслей гражданских и военных наук касающиеся, стихотворения всех родов поэзии, библиография, критика и смесь.
Санкт-Петербургский комитет цензуры в своем ответе указывал на то, что Бестужеву всего 20 лет, а программа журнала обширнейшая, а главное, что «хотя Бестужев обучался многим наукам, но в писанной им программе комитет не без удивления заметил в десяти не более строках три ошибки против правописания, что доказывает по меньшей мере невнимательность и небрежность Бестужева. Кроме того, добавлял комитет, его статьи не отличаются ни чистотой слога, ни правильностью языка. Наконец, нужно принять во внимание и то обстоятельство, что служба может отвлекать Бестужева, и журнал скоро прекратится, и публика будет обманута».
Попечитель округа С. Уваров полагал, однако, дозволить журнал, так как предварительное его запрещение «было бы стеснением охоты к ученым и может быть очень полезным для публики сего рода занятиям».
Главное училищное правление положило наконец резолюцию, что издание должно быть удержано еще на несколько времени, пока издатель успеет приобресть трудами своими более известности в ученой публике.