– «Но зачем облекать разборы свои в шуточную одежду и засевать суждения остротами, часто обидными?» – спрашивал его собеседник.
«Что делать, – отвечал он, – сухая ученость, не приправленная шутками, никак не понравится юношескому вкусу нашей публики; внимание читателей надобно привлекать, как электричество, – остротами. Но, foi d'un journaliste, я обещаюсь исправиться и не обращать рецензий моих в арсенал игрушек!”
– «А не лучше ли совсем оставить бесплодное поле критики и не критиковать пустяков»?
«А я опять повторяю тебе, что кого бы и как бы ни разбирали, все-таки рано, поздно ли, это принесет пользу. В спорах критических образуется вкус, и правила языка принимают твердость… Если пять человек из сотни читающих рассудят о вещи, как должно, – намерение выполнено. Критика, как благотворный Нил разливом своим истребляет вредных насекомых, освежает атмосферу вкуса и плодо творит юные растения, оставляя на полях словесности золотой песок. Критика была и будет краеугольным камнем литературы».[328]
XXV
На этом поприще критики, столь важном в его глазах, Бестужев выступал хоть и без систематической подготовки, но с очень разнообразными знаниями. Он проявлял их нередко, и иногда по вопросам довольно специальным. Приходилось ли критиковать книгу ученого Греча, он ставил автору ряд вопросов по истории языка, народного и книжного, по мифологии и древней литературе.[329] В другом случае он рассуждал о языке Несторовой летописи, сравнивал язык «Русской правды» с языком Библии, спорил с Катениным, можно ли найти элементы белорусского наречия в языке «Слова о Полку Игореве», и попутно показывал, что знаком и с английской, и с французской, и с испанской литературой.[330]
Не страшился Бестужев при случае рецензировать и философские книги. Из его рецензий видно, что с французской философской литературой XVIII века он был слегка знаком, хотя вообще обнаруживал недоверие к новейшим философам. «Философия есть необходимейший предмет для общественного благосостояния, – говорил он, – но чтобы из выжатого уже лимона философии вытиснуть хоть каплю нового, надобно родиться с гением Лейбница и красноречием Платона, а то большая половина философских систем походит на кафтан Дона Ранудо де Коллибрадоса, зачиненный с лица кусками, из спины вырезанными».[331] – Сам Бестужев, конечно, в философию не углублялся, но с эстетическими теориями был знаком и рассуждал о Шлегеле, о Блере и о Буттервеке.[332]
Как бы отрывочны, иной раз совсем незначительны, ни были все эти рецензии Бестужева, но в них всегда присутствовала если не серьезная мысль, то серьезное побуждение. В свое время они были, кроме того, и самыми остроумными, и вполне самостоятельными. Это их качество оценили современники еще прежде, чем наш автор стал систематизировать свои отзывы в целые «Обозрения словесности».
В 1822 году Вольное общество любителей российской словесности, издававшее «Соревнователь просвещения и благотворения», избрало Александра Александровича цензором библиографии на 1823 г.[333] В этом же году и «Северный архив» в своем анонсе говорил о Бестужеве, как о литераторе, «известном своими остроумными критиками». Позднее, когда в «Полярной звезде» начали появляться его «Обозрения», Бестужев стал в ряду первых критиков, и сам Пушкин не отказывал ему в уважении. «Прелестным» называл Пушкин его дарование, когда первый раз писал ему (21-го июня 1822 г.). «Ты да Вяземский – вы одни можете разгорячить меня» (13-го июня 1823 г.). «Твои статьи не могут почесться уложением вкуса – писал Пушкин при другом случае Бестужеву (21-го марта 1825 г.), – но ты достоин создать критику» (апрель 1825).[334]
Бестужев критики не создал, и по самому характеру своего публицистического темперамента и ума вряд ли бы мог ее создать, но он серьезно воспитывал себя для этого в те годы, когда жил на свободе, и потом – в ссылке.
Ход работы можно проследить по трудам с точностью. Помимо летучих критических заметок общего и частного содержания, о которых уже упомянуто, в литературном наследстве Бестужева сохранились отзывы о памятниках иностранной словесности – очень характерные для определения его критических суждений; сохранились затем три больших обозрения русской литературы за 1823–1825 годы, напечатанные в «Полярной звезде»; масса мелких заметок по текущей словесности попадается и в его письмах, а также иногда и в его романах; наконец, ему же принадлежит опыт обозрения чуть ли не всей мировой литературы, напечатанный в 1834 г. в «Телеграфе».
Попытаемся на основании этих материалов проследить рост критических приемов и взглядов Бестужева и прежде всего обратимся к тем обозрениям русской словесности, которые последовательно, в продолжение трех лет, появлялись на страницах «Полярной звезды».
Первая статья, появившаяся в 1823 г. в этом альманахе, была озаглавлена «Взгляд на старую и новую словесность в России».
XXVI
Статья произвела на читателей странное впечатление необычностью своей формы и невыдержанностью суждений. Иначе, впрочем, и быть не могло, так как автор поставил себе задачу почти неразрешимую. Он попытался, во-первых, дать очерк всего развития русской литературы с древнейших времен до 1825 года, – и притом на нескольких страницах, вследствие чего неизбежно принужден был делать большие пропуски и ограничиваться самыми общими словами. Он хотел, затем, высказать несколько общих соображений о скромных успехах русской словесности, о бедности ее содержания и малой самобытности, и, наконец, он желал, насколько возможно, подчеркнуть достоинства и оттенить характерные черты творчества всех писателей, в которых он замечал хоть искорку таланта. Так как в числе этих писателей оказалось много лиц, с ним дружных, и еще больше лиц, которые требовались ему как сотрудники, настоящие или будущие, его альманаха, то естественно, что в своих критических суждениях о литературной их деятельности Бестужев был не свободен: он стремился каждому сказать любезность, а в итоге, по его собственному же расчету, должна была получиться картина упадка и несовершенства той самой литературы, над процветанием которой все эти обласканные автором писатели трудились. Противоречия становились неизбежны.
Полного очерка развития русской литературы с древнейших времен Бестужев, конечно, не дал. Упомянув очень глухо об образовании русского языка и о его связи со старославянским, указав на политические препоны, которые замедлили ход просвещения и успехи словесности в России, посвятив два сухих слова летописям и «Русской правде» и несколько цветистых и теплых слов «Слову о полку Игореве», – критик «одним шагом переступает расстояние пяти столетий» и начинает говорить о петровском и о екатерининском времени. Вместо того, чтобы дать общую картину литературных течений этого времени, он пытается охарактеризовать творчество отдельных писателей, и, так как характеристика писателей без яркой писательской физиономии – дело очень трудное, то он и стремится красивыми оборотами речи заменить точность определений.
«Подобно северному сиянию с берегов Ледовитого моря, гений Ломоносова озарил полночь. Бездарный Тредьяковский пресмыкался, как муравей, и оставил в себе пример трудолюбия и безвкусия… Сумароков был отцом нашего театра, но теперь прежние венки его вянут и облетают… Херасков писал плавными стихами, хотя кудряво и пространно. Богданович, поэт милый и добродушный, разнообразен, подобно Протею… В баснях Хемницера гениальная небрежность составляет прелесть, которой нельзя подражать и которой не должно в нем исправлять… Фонвизин в своих комедиях в высочайшей степени умел схватить черты народности и, подобно Сервантесу, привесть в игру мелкие страсти деревенского дворянства… Наконец, к славе народа и века явился Державин. Лирик-философ, он нашел искусство с улыбкой говорить царям истину и открыл тайну возвышать души. Его слог неуловим, как молния, роскошен, как природа. Но часто восторг его упреждал в полете правила языка, и с красотами вырывались ошибки. На закате жизни Державин написал несколько пьес слабых, но и в них мелькают искры гения. Так драгоценный алмаз долго еще горит во тьме, будучи напоен лучом солнечным; так курится под снежной корой трехклиматный Везувий после извержения, и путник в густом дыме его видит предтечу новой бури. Между тем, блеснул Карамзин на горизонте прозы, подобно радуге после потопа. Он двинул счастливой новизной ржавые колеса механизма русского языка и дал ему народное лицо. Время рассудит Карамзина как историка (!), но долг правды и благодарности современников венчает сего красноречивого писателя… Бобров изобилен сильными мыслями и резкими изображениями. Князь Долгорукий отличен свободным рассказом и непринужденной веселостью. Муравьев писал мужественной, чистой, Подшивалов – безыскусственной прозой. Макаров острыми критиками своими оказал значительную услугу словесности… Унылая поэзия Востокова дышит философией и глубоким чувством… Пнин с дарованием соединял высокие чувства поэта… Измайлов избрал для предмета сказок низший класс общества и со временем будет иметь в своем роде большую цену как верный историк сего класса народа… Шишков сильно и справедливо восстал против новизны слезлистых полурусских иеремиад… Стихи Шатрова полны резких мыслей и чувств. Князь Шихматов имеет созерцательный дух и плавность в элегических стихотворениях и т. д.»
Сборник таких сентенций отнюдь не может назваться критикой; у автора нет никакого критического масштаба; он не разделяет ни школ, ни направлений в словесности, он лишь кое-где, как, например, в своих отзывах об Измайлове и Фонвизине, верно схватывает основной мотив творчества поэта, но зато тут же рядом с такими оригинальными писателями ставит совсем бледных и второстепенных, почти не различая степени их силы и своеобразности.