Бестужев, в общем столь чуткий к красоте и столь ценящий самобытность в художнике, – как будто в данном случае совсем не пользуется этим своим даром, и легко догадаться почему. Он хочет быть не столько критиком, сколько историком: он пишет историческое обозрение, а не критическую статью, и, выполняя эту задачу, он стремится оставить в стороне свои личные вкусы. Таким образом, эти страницы Бестужева, при всей пустоте их содержания, имеют свое значение как первый опыт исторического обозрения нашей словесности.
Те же критические промахи повторил Бестужев и во второй части статьи, где ему пришлось говорить о писателях XIX века, о своих современниках. Ему удалась только характеристика Крылова и Жуковского; об остальных пришлось ему опять говорить языком ничего не говорящим.
За басней Крылова Бестужев признал оригинально-классическое достоинство, отметил ее простодушие, народность ее языка и ее русский здравый ум; он пожалел также о том, что Крылов мало писал для театра, так как при своем знании нравов русских он мог бы придать нашей комедии истинно народные черты.
В оценке Жуковского критик проявил большое беспристрастие. Свою любовь к Жуковскому как к человеку он скрыл и старался понять поэта, и то, что он сказал о нем, было потом почти дословно повторено и развито Белинским в его известной характеристике «романтизма».
Кто не увлекался мечтательной поэзией Жуковского, чарующего столь сладостными звуками? – спрашивал Бестужев. Есть время в жизни, в которое избыток неизъяснимых чувств волнует грудь нашу; душа жаждет излиться и не находит вещественных знаков для выражения: в стихах Жуковского, будто сквозь сон, мы, как знакомых, встречаем олицетворенными свои призраки, былое – воскресшим. Намагниченное железо клонится к безвестному полюсу, воображение Жуковского к таинственному идеалу чего-то прекрасного, но неосязаемого, и сия отвлеченность проливает на все его произведения особенную привлекательность. Душа читателя потрясается чувством унылым, но невыразимо приятным. Можно заметить только, что он дал многим из своих творений германский колорит, сходящий иногда в мистику, и вообще наклонность к чудесному; но что значат сии бездельные недостатки во вдохновенном певце 1812 года?
Эта характеристика – единственная более или менее подробная и верная в очерке Бестужева; остальные опять голословны. Поэзия Батюшкова подобна резвому водомету, который то ниспадает мерно, то плещется с ветерком. Тонкая нега и страстное упоение любви попеременно одушевляют его и, как электричество, сообщаются душе читателя. Сами Грации натирали краски, эстетический вкус водил пером его… Пушкин – новый Протей – похитил небесный огонь и, обладая оным, своенравно играет сердцами. Каждая пьеса его ознаменована оригинальностью: после чтения каждой остается что-нибудь в памяти или в чувстве. Мысли Пушкина остры, смелы, огнисты; язык светел и правилен… Остроумный князь Вяземский щедро сыплет сравнения и насмешки. Почти каждый стих его может служить пословицей, ибо каждый заключает в себе мысль. Он творит новые, облагораживает народные слова и любит блистать неожиданностью выражений… В Гнедиче виден дух творческий и душа воспламеняемая, доступная всему высокому… В сочинениях Ф. Глинки отсвечивается ясная его душа: стихи его благоухают нравственностью… Амазонская муза Давыдова говорит откровенным наречием воинов, любит беседы вокруг пламени бивуака и с улыбкой рыщет по полю смерти. Баратынский нравится новостью оборотов; его мысли не величественны, но очень милы. Во многих безделках виден развивающийся дар; некоторые из них похищены, как кажется, из альбома граций… Воейков – поэт, вдохновенный умом, а не воображением… Притчи Остолопова оригинальны резкостью и правдой нравоучений… Родзянко, беспечный певец красоты и забавы: он пишет немного, но легко и приятно… В. Пушкин отличен вежливым, тонким вкусом, рассказом природным и плавностью… стихи Плетнева можно уподобить гармонике… Дельвиг одарен талантом вымысла, но, пристрастясь к германскому эмпиризму (?) и древним формам, нередко вдается в отвлеченность. В безделках его видна ненарумяненная природа… Полуразвернувшиеся розы стихотворений М. Дмитриева обещают в нем образованного поэта… Филимонов вложил много ума и нравственности в свои произведения… Южаков [Межаков. – Ред.] в безделках своих разбросал цветки светской философии… Козлов, поэт-слепец, пишет мило и трогательно, и т. д. в таком же роде…
Страницы, посвященные развитию театра и прозы, писаны в этом же стиле с тою только разницей, что критик смотрит весьма нерадостно на сии области русского словесного творчества. Русский театр – бесплодное поле, а русская проза – степь. Безлюдье этой степи доказывает младенчество нашего просвещения. У нас множество стихотворцев и почти вовсе нет прозаиков, потому что гремушка занимает детей прежде циркуля: стихи, как лесть слуху, сносимы даже самые посредственные. Для настоящей прозы мы еще не доросли и, обладая неразработанными сокровищами слова, мы, подобно первобытным американцам, меняем золото оного на блестящие заморские безделки…
Суждение Бестужева правильно, но странно после этой общей характеристики читать такие отзывы об отдельных писателях: резким пером Каченовского владеет язык чистый и важный; исторические и критические статьи его дельны, умны и замысловаты… Слог переводов В. Измайлова цветист и правилен. Броневский привлекает внимание разнообразием предметов, слогом цветущим, быстротой рассказа… Греч соединяет в себе остроту и тонкость разума с отличным знанием языка. На пламени его критической лампы не один литературный трутень опалил свои крылья. Русское слово обязано ему новыми грамматическими началами… Булгарин, литератор польский, пишет на языке нашем с особенной занимательностью, он глядит на предметы с совершенно новой стороны, излагает мысли свои с какой-то военной искренностью и правдой, без пестроты, без игры слов; обладая вкусом разборчивым и оригинальным, который не увлекается даже пылкой молодостью чувств, поражая незаимствованными формами слога, он, конечно, станет в ряд светских наших писателей… Прямой неровный слог Головнина имеет большее достоинство… Слог Свиньина небрежен, но выразителен… Нарежный в «Славянских вечерах» своих разбросал дикие цветы северной поэзии. Впрочем, проза его слишком мерна и однозвучна… Д. Княжевич пишет мило, умно и правильно.
Читая все эти почетные дипломы, не понимаешь, как они вяжутся со взглядами автора на отсутствие у нас настоящей прозы, да и вообще, вникая во всю эту статью, уснащенную комплиментами, видишь полное несовпадение ее основной мысли о нашей литературной незрелости с тем, что автор говорит об отдельных работниках на литературной ниве. Автор, по-видимому, несвободный в своей оценке, сам не пожелал заметить этого противоречия и в заключение статьи подчеркнул еще раз свои основные положения: «В сей картине, – говорил он, – читатели увидят, в каком бедном отношении находится число оригинальных писателей к числу пишущих, а число дельных произведений к количеству оных».
Какие же тому причины? – спрашивает он.
Перечень этих причин у Бестужева крайне характерен, до того произвольно они подобраны и сопоставлены: рядом с весьма важными стоят совершенно ничтожные.
Причина малого процветания словесности, – говорит автор, – необъятность Империи. Эта необъятность препятствует сосредоточению мнений и замедляет образование вкуса публики. Университеты, гимназии, лицеи, институты и училища разливают свет наук, но составляют самую малую часть в отношении к многолюдству России. Недостаток хороших учителей, дороговизна книг и малое число журналов не позволяют проницать просвещению в уезды, а в столицах содержать детей не каждый в состоянии. Феодальная умонаклонность многих дворян усугубляет сии препоны… В столицах – одни презирают науки, другие не хотят учить своих детей. В столицах рассеяние и страсть к мелочам занимают юношей, никто не посвящает себя безвыгодному и бессребренному ремеслу писателя, и – к чести военного звания – должно сказать, что молодые офицеры наиболее, в сравнении с другими, основательно учатся… В отношении к писателям должно заметить, что многие из них сотворили себе школы, коих упрямство препятствует усовершенствованию слова; другие не дорожат общим мнением и на похвалах своих приятелей засыпают беспробудным сном золотой посредственности.
Но главнейшая причина, по мнению Бестужева, есть изгнание родного языка из общества и равнодушие прекрасного пола (?!) ко всему, на оном писанному. «Чего нельзя совершить, дабы заслужить благосклонный взор красавицы? – спрашивает Бестужев, выходя из роли критика и впадая в тон светской болтовни. – Одна улыбка женщины умной и просвещенной награждает все труды и жертвы! У нас почти не существует сего очарования, и вам, прелестные мои соотечественницы, жалуются музы на вас самих».
Но утешимся, кончает Бестужев свою статью, вкус публики, как подземный ключ, стремится к вышине. Новое поколение людей начинает чувствовать прелесть языка родного и в себе силу образовать его. Время невидимо сеет просвещение, и туман, лежащий теперь на поле русской словесности, хотя мешает побегу, но дает большую твердость колосьям и обещает богатую жатву. («Взгляд на старую и новую словесность в России» – Полярная звезда. 1823, стр. 1–44).
Эта статья Бестужева, которая кажется нам теперь столь незначительной, которая вся – или «общие места, или перечень писателей без определения их относительного значения», статья, в которой «внешняя форма выражения скрывает внутреннюю пустоту», в свое время вызвала жестокие литературные прения и стала «яблоком раздора на Парнасе».
Чтобы увидать, как нетребователен был тогда читатель, достаточно привести насколько отзывов, которыми эту статью встретили в печати. «Взгляд» Бестужева был принят как весьма серьезная работа. Автору выговаривали, правда, за то, что он увлекся сравнениями, и не соглашались с его решительными и краткими приговорами. «Бестужев выражается кратко, сильно, – писал один обозреватель, – но неровно. В нем много остроты, которая часто показывается изысканной. Он до пристрастия любит игру слов. В украшениях его слога нередко вырывается что-то слишком молодое и затейливое», – но зато он смотрит на все своими глазами, сам мыслит, и он очень зорок, что доказывается, например, его рассуждениями о причинах упадка нашей литературы».