Что же касается до участия членов, то я изложу ниже, как это было прежде и во время 14 декабря. Только долгом считаю прибавить, что я по характеру своему любил уединение, читал и учился и потому не был знаком со многими, немногих могу и описать. А будучи весьма равнодушен к обществу, не знал и половины имен сочленов. Вследствие сего я изложу теперь действие лиц, более замечательных и которые находились у меня на глазах.
Князь Трубецкой, думаю, один из основателей общества. Рылеев мне всегда хвалил его хладнокровие и осторожность. Личного с ним знакомства не имел я до конца ноября 1825 г. Тут мы ознакомились как члены. Он давал известия, что слухи о завещании подтверждаются и какие движения заметны при дворе. Дня за четыре избран начальником, для чего и я через Рылеева дал свой голос. Но когда Рылеев назвал его Диктатором – я сказал, что это кукольная комедия. За два дня он говорил, чтобы действовать как можно тише и не лить крови; и тут и во время известия о смерти проговаривал, что нельзя ли Имп. Елисавету на трон возвести. Тут же сказал он: «Впрочем, господа, если видите здесь свое малосилие, отпустите меня в Киев, я ручаюсь, что Второй корпус не присягнет». В день действия обещал он ждать войск на площади, но отчего там не явился, не знаю. Это имело решительное влияние и на нас, и на солдат, ибо с маленькими эполетами и без имени принять команду никто не решился.
Князь Евг. Оболенский. Ревностный патриот и мечтатель – он набрал, кажется, довольно членов. Он с Рылеевым обыкновенно рассуждал и толковал о конституции, а я езжал к нему больше поспорить о немецкой философии, которую он защищал, а я над ней смеялся. Знаком с ним года с полтора. У него собиралась дума. С 27 числа ноября был у Рылеева почти ежедневно, где и решили мы, что надобно действовать. Тут мы оба говорили, что обществу при Императоре Николае Павловиче не существовать, ибо он имеет чрезвычайно проницательный глаз: от него не скроется наша цель. У него также собирались дня за два, по офицеру с полков, на которые надеялись; чтобы условиться, как чему быть. В день происшествия он явился на площадь и командовал одним пикетом. Перед рассеянием нашим он дал мнение, чтобы идти за шинелями в полк – потом я уже его не видал.
Никита Муравьев занимался сочинением конституции, которой некоторые части и написал. Мнение с нами о чистом народном правлении разделял одинаково. Давал он мне однажды часть о земском уложении, для замечаний, но я возвратил, ничего не написав, сказавши, что немного в законодательстве смыслю. Короток с ним никогда не был. Видел его как члена дважды у Оболенского и раз у Рылеева. Кавалергардский брат его Муравьев со мной, кроме поклонов, знаком не был, но я думаю, через него приняты были офицеры Кв. полка. Никита был в отпуску и потому участвовать в последних мерах общества не мог. Меньшой же его брат во время болезни Рылеева раз его посетил, но как тут были чужие, то ничего не говорил. В день происшествия я его не видал, равно как и прочих кавалергардов.
Рылеев. Один из самых ревностных членов общества, человек весь в воображении, но, кроме либерализма, составляющего, так сказать, точку его помешательства, – чистейшей нравственности. Он веровал, что если человек действует не для себя, а на пользу ближних и убежден в правоте своего дела, то значит само Провидение им руководит. Это мнение частию делили с ним многие из нас. Хотя он был лучший мой друг, но для истины не скрою, что он был главной пружиной предприятия; воспламенял всех своим поэтическим воображением и подкреплял своей настойчивостью. Он первой дал мысль, чтобы служить в палатах для показания, что люди облагораживают места, и для примера бескорыстия. Ему последовал Пущин, и потом по переходе сего последнего в Москву в надворный суд многие молодые люди сделали то же. Он часто укорял меня за леность и равнодушие к обществу – я отзывался, что берегу свою деятельность на дело. Приезд и намерение Якубовича зажгло потухшую искру – начать действие, но как бы то ни было, если замысел Якубовича был непреложен, он более всех содействовал к отклонению удара. В вопросе об уничтожении Царствующей Фамилии он всегда был мнения, чтобы оставить в покое Константина Павловича для того, чтобы новое правление не разделилось на партии, имея грозу на границах. Из этого видно, какие детские были у нас расчеты; да и в преобразовании России, признаюсь, нас более всего прельщало русское платье и русские названия чинов. Со смертью Государя Императора его квартира была сборным местом заговорщиков. Он приглашал к себе новых знакомцев из полков, принимал известия, уговаривал всех. Дня за два у нас было шумное заседание – между прочим, Рылеев думал, что если не удастся, то с поднятыми полками ретироваться на поселения. Я сказал, что для марша надобны деньги – и для этого не худо захватить положенные в Губернском Правлении, заимообразно. Он очень рассердился за такое мнение и сказал, что это будет грабеж, что собственность должна быть неприкосновенна. Впрочем, прибавил, теперь нечего рассуждать, наше дело будет слушаться приказов начальника. С вечера сделав распорядок, кому где быть и как идти – разошлись. Перед делом я зашел к нему спросить, нет ли каких новых распоряжений, он сказал – «теперь Бог управит остальное». На площади его видел мельком с Гвард. экипажем и более уже не видал. Первые мои прибавления и показания других усовершат описание его действий.
Иван Пущин. В обществах давно, прежде был весьма рассудителен и говорил, что начинать прежде 10 лет и подумать нельзя; что нет для того ни людей, ни средств. В бытность мою в Москве (в мае) он повторял то же самое. Но, послышав о смерти Государя Императора, тотчас приехал в Петербург и уже говорил наравне с другими, что такого случая упускать не должно. Привез и конно-саперного брата своего, который сказал, что он говорил с вахмистром и эскадрон вывести можно. Но накануне сказал, что люди идут в караул и потому он приведет только человек сорок пеших. В день действия сего последнего не видал; но Иван Пущин был на площади, ободрял солдат и даже когда никто не принял команды, он взял это на себя, сказав солдатам, что служил в военной службе. В то время, как он говорил, что надобно еще подождать темноты, что тогда может быть перейдут кой-какие полки на нашу сторону – осыпали нас картечами, народ смял фронт, солдаты рассеялись и несмотря на наши усилия их остановить, увлекли всех в бегство.
Штейнгель. Действиями не помогал – но мнения был того же, что и другие. Не помню, он или Булатов сказал, что если теперь невозможно, то в Москве удобный случай в день Коронации будет. Это мнение не имело никаких продолжений, ибо решено было здесь начать, и только показывает, что он неискренне желал начала. В день 14 д. на площади не был.
Князь Одоевский. Принят мною с прошедшей зимы; но по пылкости своей сошелся более с Рылеевым и очень ревностно взялся за дело. Так как осенью ничего не предвиделось, то он и уехал на 4 мес. в отпуск, и мы очень удивились, когда он в первых числах декабря явился в Петербург. В это время я видел его раза два мельком, и он очень радовался, что пришло время действовать. Накануне стоял он в карауле и потому не успел передать мне своих офицеров, отчего ни одного из них на площади не было. К каре прискакал он верхом, но слез, и ему сейчас дали в команду взвод для пикета. Стоял он тут с пистолетом – более его не видал.
Каховский. Мне не очень нравился, ибо назначался для нанесения удара. Я хотел удалить его и, видя, что он надоел Рылееву своими вопросами: кто тут замечательные люди? подстрекнул его и довел до того, что Рылеев отказал ему от общества. Но потом как-то они помирились. Он сносился с лейб-гренадерами. В день 14 д. заезжал ко мне в Моск. полк, потом я увидел его на площади без шинели, и он сказал мне, что насилу ушел из Гвард. экипажа. Тут он взял у меня пистолет, потом отдал и взял опять перед приездом гр. Милорадовича. После, помнится, он просил у меня патрона. Когда Сутгоф привел роту, он сказал: «Каков мой Сутгоф?» потом уже я его потерял из виду.
Сутгоф. Я узнал его в конце ноября. На другой день известия о смерти он сказал, что говорил с ротой и что она на все готова. Он напомнил Рылееву о Булатове, привез его к нему и требовал, чтобы тот поднял полк. 14 декабря он привел роту, а Панов и полк. Больше о них не знаю.
Булатов. Принят Рылеевым на последних днях перед происшествием. Мне не удалось сказать ему и двадцати слов. Когда я спросил у Рылеева, зачем же он не едет в полк, а хочет его на площади ждать – он ответил: «Нельзя же ото всех всего требовать, довольно того, что он разделяет наше мнение и будет действовать славно». На ночь 14 декабря он заехал проститься и сказал, что благословил своих малюток – у нас навернулись слезы, а он поехал к Якубовичу. У каре не был.
Арбузов. Уверительно не знаю, был ли он принят в общество, но все мнения с нами разделял и очень горячо и сказал, что он за свою роту ручается. Накануне мы с Якубовичем были у него и уговорили не присягать Пущина. Впрочем, он сделал это нехотя, и был немного навеселе. Тут были двое Беляевых, и потом Бодиско. Из них настоящие намерения знает только Арбузов. Про действия его 14 декабря неизвестен.
Глебов. Что он член, я узнал только на площади; он тут очень суе тился. Кажется, у него был пистолет.
Гр. Коновницын старший имел поручение вместе с Искрицким наблюдать за движениями в полках, чтобы вдруг начать, если где поднимется один. Он был на площади, и я послал его к лейб-гренадерам сказать, что мы уже на месте. Искрицкий у каре не был. А меньшой гр. Коновницын сказал накануне, что он вырвет пальник, если станут приказывать стрелять по нас, сколько я знаю, он членом общества не был.
Я. Ростовцев был членом общества и приятель Оболенского, был раза два у Рылеева, когда многие из наших приезжали. За 3 дня я видел его во дворце и сказал ему, что дело доходит до палашей, и он промолвил, чтобы часовые слышали: да палаши – хороши. В тот же день узнал я, что он писал письмо к ныне царствующему Императору. Сначала он обманул Оболенского, сказав, что будто бы Николай Павлович журил его за какие-