На тебя устремлены глаза России, тебя любят, тебе верят, тебе подражают. Будь поэт и гражданин».[506]
Последние слова в этом письме указывают ясно, какой меркой собирался Рылеев измерять достоинство и значение сочинений своего друга, и объясняют, почему он предпочитал всем поэмам Пушкина его «Цыган» и «Братьев-разбойников» и почему «Онегина» ставил ниже этих произведений.
Не оборвись жизнь Рылеева так неожиданно, мы имели бы в нем одного из первых решительных сторонников так называемой «общественной» критики.
Он и вместе с ним и его друг Бестужев – еще в двадцатых годах хотели дать критике то направление, которого она стала придерживаться лишь много, много лет спустя, когда интерес к общественным вопросам всецело поглотил писателей.
В те годы, о которых мы говорим, этот интерес начинал поглощать и Рылеева, но только критика была для него делом случайным, посторонним, и для своих общественных идеалов он нашел иную, более красивую и ходкую внешнюю форму.
В исторических балладах или, как он называл их, в «Думах», в поэмах и в целом ряде лирических песен пожелал он высказать во всеуслышание свои гражданские чувства.
X
Четыре последних года, которые Рылееву оставалось прожить в Петербурге (1821–1825), были годами быстрого расцвета его поэтического творчества. Он писал очень много и все время, свободное от службы и от политической суеты, посвящал литературе.[507]
Писал он почти исключительно стихами; прозой – очень редко. За вычетом критических статей, к этому времени относится лишь его записка об известном «возмущении» в Семеновском полку 1820 года.[508]
Либеральная и общественная тенденция автора проступала с каждым новым стихотворением все ярче и ярче. Поэт начинал сосредоточиваться на одной определенной теме, на одной господствующей мысли. Мысль эта, в настоящее время совсем не новая, имела за собой в те годы большую прелесть новизны. Это была мысль о гражданском служении поэта и поэзии вообще, высказанная в общих чертах еще в «Законоположении Союза благоденствия».[509]
Такая основная тенденция требовала, конечно, от поэзии, хоть и печального, и гневного, но в общем смелого и ободряющего тона. Он и заметен во всех стихах Рылеева за эти годы его свободной и воинствующей жизни. Случается, что писатель иногда собьется с тона и, в подражание Байрону, напишет своему другу:
Не сбылись, мой друг, пророчества
Пылкой юности моей:
Горький жребий одиночества
Мне сужден в кругу людей!
Слишком рано мрак таинственный
Опыт грозный разогнал,
Слишком рано, друг единственный,
Я сердца людей узнал.
Страшно дней не видеть радостных,
Быть чужим среди своих;
Но ужасней – истин тягостных
Быть сосудом с дней младых.
С тяжкой грустью, с черной думою
Я с тех пор один брожу
И могилою угрюмою
Мир печальный нахожу.
Всюду встречи безотрадные!
Ищешь, суетный, людей,
А встречаешь трупы хладные
Иль бессмысленных детей…
Но это лишь минутное колебание. В общем Рылеев не любил минорного, ноющего мотива. У Байрона он учился мужеству и гражданской доблести, а не хандре и человеконенавистничеству, как многие из наших тогдашних байронистов. Английский бард был для него не мрачным гением и певцом сатанинской гордости – он был символом свободы, певцом воскресшей Греции, «светилом века, смерти которого рады одни лишь тираны и рабы»:
Он жил для Англии и мира,
Был, к удивленью века, он
Умом Сократ, душой Катон
И победителем Шекспира.
Он все под солнцем разгадал;
К гоненьям рока равнодушен,
Он гению лишь был послушен,
Властей других не признавал.
С коварным смехом обнажила
Судьба пред ним людей сердца,
Но пылкая душа певца
Презрительных не разлюбила.
Бодрое негодование – вот в сущности основной мотив всей лирики Рылеева за эти годы, причем бодрость остается неизменной, а негодование все больше и больше возрастает по мере того, как мы приближаемся к роковому моменту.
Сначала в этой лирике заметна лишь общая морально-общественная тенденция. Поэт начинает ставить себе строгие требования, как писателю, и как-то боится отдаться тем чувствам, которые «певцу» обыкновенно столь свойственны, т. е. любви и всякого рода нежным волнениям. Мы могли заметить такие опасения еще в тех стихах, которые Рылеев писал в Малороссии. К 1821 году эти тревоги поэта, кажется, разрешились в твердое убеждение, что его муза не должна служить ничему иному, как только «общественному благу»:
Моя душа до гроба сохранит
Высоких дум кипящую отвагу;
Мой друг, недаром в юноше горит
Любовь к общественному благу!
В чью грудь порой теснится целый свет,
Кого с земли восторг души уносит,
На зло врагам тот завсегда поэт,
Тот славы требует, не просит!
Я славою не избалован;
Но, к благу общему дыша,
К нему от детства я прикован,
К нему летит моя душа,
Его пою на звучной лире…
Но с той минуты это благо становится очень ревниво: оно не терпит в своем соседстве других чувств, иногда самых законных. Любовь к жене, даже в минуту, когда эта любовь может спасти поэта от пагубного увлечения, – и та должна быть подавлена. Рылеев пишет своей подруге жизни:
Я не хочу любви твоей,
Я не могу ее присвоить,
Я отвечать не в силах ей,
Моя душа твоей не стоит.
Полна душа твоя всегда
Одних прекрасных ощущений;
Ты бурных чувств моих чужда,
Чужда моих суровых мнений.
Прощаешь ты врагам своим,
Я не знаком с сим чувством нежным
И оскорбителям моим
Плачу отмщеньем неизбежным.
Лишь временно кажусь я слаб;
Движением души владею,
Не христианин и не раб,
Прощать обид я не умею.
Мне не любовь теперь нужна,
Занятья нужны мне иные,
Отрада мне одна война,
Одни тревоги боевые.
Любовь никак нейдет на ум.
Увы! Моя отчизна страждет;
Душа в волненьи тяжких дум
Теперь одной свободы жаждет.[511]
Выдержав победоносную борьбу с самыми сильными чувствами, гражданский пафос Рылеева впервые получает некоторую художественную законченность в двух одах: «Гражданское мужество» 1823 г. и в «Оде на день тезоименитства Е. И. В. В. К. Александра Николаевича» 1823 г. Следуя старым литературным традициям, Рылеев выдерживает в этих стихах повышенный тон старинной оды, оставляет на своих местах все условные метафоры, но в старое одеяние рядит новую гражданскую мысль, смелую и даже пророческую.
Ода «Гражданское мужество» – хвалебная песнь в честь Мордвинова, столь прославленного тогда государственного мужа, «великана, который давил сильной пятой коварную несправедливость», «наследника Аристида и Катона», «рыцаря гражданской доблести». «На нем почиет надежда всех, кому дорого благо родины», и мы знаем, что именно на него обращались взоры декабристов, когда они задумались, кому же в случае удачи доверить бразды обновленного правительства. Для Рылеева Мордвинов был самым верным и твердым оплотом среди разбушевавшихся гражданских стихий:
Лишь Рим, вселенной властелин,
Сей край свободы и законов,
Возмог произвести один
И Брутов двух, и двух Катонов.
Но нам ли унывать душой,
Пока еще в стране родной
Один из дивных исполинов
Екатерины славных дней,
Средь сонма избранных мужей,
В совете бодрствует Мордвинов?
О, так, сограждане, не вам
В наш век роптать на Провиденье;
Благодаренье небесам
За их святое снисхожденье!
От них, для блага русских стран,
Муж добродетельный нам дан;
Уже полвека он Россию
Гражданским мужеством дивит;
Вотще коварство вкруг шипит:
Он наступил ему на выю…
Так в грозной красоте стоит
Седой Эльбрус в тумане мглистом;
Вкруг буря, град и гром гремит,
И ветр в ущельях воет с свистом;
Внизу несутся облака,
Шумят ручьи, ревет река;
Но тщетны дерзкие порывы:
Эльбрус, кавказских гор краса,
Невозмутим, под небеса
Возносит верх свой горделивый.
Надежды, возлагаемые Рылеевым на Мордвинова, оправдались, как известно, далеко не в той степени, как ему и его товарищам этого хотелось, зато ода «Видение», которую Рылеев написал как поздравление великому князю Александру Николаевичу со днем ангела, оказалась, действительно, пророческой.
Она также написана в старом стиле, но из всех од, которые тогда в бесчисленном количестве писались, она – единственная, в которой обычные пожелания разных благ и добродетелей будущему царю разрослись в целую общественную программу. Устами Екатерины Великой поэт говорил великому князю:
Я зрю, твой дух пылает бранью,
Ты любишь громкие дела.
Но для полуночной державы
Довольно лавров и побед;
Довольно громозвучной славы
Протекших, незабвенных лет.
Военных подвигов година
Грозою шумной протекла;
Твой век иная ждет судьбина,
Иные ждут тебя дела.