Затмится свод небес лазурных
Непроницаемою мглой;
Настанет век борений бурных
Неправды с правдою святой.
Дух необузданной свободы
Уже восстал против властей;
Смотри – в волнении народы,
Смотри – в движенье сонм царей.
Быть может, отрок мой, корона,
Тебе назначена Творцом;
Люби народ, чти власть закона,
Учись заране быть царем.
Твой долг благотворить народу,
Его любви в делах искать;
Не блеск пустой и не породу,
А дарованья возвышать.
Дай просвещенные уставы
В обширных северных странах,
Науками очисти нравы
И веру укрепи в сердцах.
Люби глас истины свободной,
Для пользы собственной люби,
И рабства дух неблагородный —
Неправосудье истреби.
Будь блага подданных ревнитель:
Оно есть первый долг царей;
Будь просвещенья покровитель:
Оно надежный друг властей.
Старайся дух постигнуть века,
Узнать потребность русских стран;
Будь человек для человека,
Будь гражданин для сограждан.
Будь Антонином на престоле,
В чертогах мудрость водвори —
И ты себя прославишь боле,
Чем все герои и цари.
Во всех этих пожеланиях и восхвалениях, как видим, тон очень мирный; поэт – либерал бесспорный, но в своих призывах он держится в границах законного словесного протеста и обнаруживает большую умеренность, с которой, впрочем, цензура того времени не мирилась. В 1824 и 1825 году лирика Рылеева становится окончательно не цензурной, переходя все более и более в призыв к открытому восстанию.[513]
Чтобы увидеть, насколько за короткий срок возросли в нашем писателе смелость речи и боевая готовность писательского темперамента, достаточно сравнить стихотворение «Гражданин» (1825) с вышеприведенными стихами на ту же тему. Рылеев теперь пишет:
Я ль буду в роковое время
Позорить гражданина сан,
И подражать тебе, изнеженное племя
Переродившихся славян?
Нет, не способен я в объятьях сладострастья,
В постыдной праздности влачить свой век младой
И изнывать кипящею душой
Под тяжким игом самовластья.
Пусть юноши, не разгадав судьбы,
Постигнуть не хотят предназначенья века
И не готовятся для будущей борьбы
За угнетенную свободу человека,
Пусть с хладнокровием бросают хладный взор
На бедствия страдающей отчизны
И не читают в них грядущий свой позор
И справедливые потомков укоризны.
Они раскаются, когда народ, восстав,
Застанет их в объятьях праздной неги
И, в бурном мятеже ища свободных прав,
В них не найдет ни Брута, ни Риеги.
Этой же моралью Брута проникнуты и пресловутые «песни», которые Рылеев в сообществе А. Бестужева сочинил в 1825 году, надеясь воспользоваться им, как рифмованными прокламациями. Эти песни, если верить Н. Бестужеву, были составлены на голос народных подблюдных припевов и произвели в короткое время значительное впечатление. «Хотя правительство, – пишет Бестужев, – всеми мерами старалось истребить сии песни, где только могло находить их, но они были сделаны в простонародном духе, были слишком близки к его состоянию, чтобы можно было вытеснить их из памяти простолюдинов, которые видели в них верное изображение своего настоящего положения и возможность улучшения в будущем… Рабство народа, тяжесть притеснения, несчастная солдатская жизнь изображались в них простыми словами, но верными красками… В самый тот день, когда исполнена была над нами сентенция, и нас, морских офицеров, возили для того в Кронштадт, бывший с нами унтер-офицер морской артиллерии сказывал нам наизусть все запрещенные стихи и песни Рылеева, прибавя, что у них нет канонира, который, умея грамоте, не имел бы переписанных этого рода сочинений и особенно песен Рылеева».[514] В этих словах Бестужева слишком много лиризма: едва ли песни Рылеева имелись налицо у всех грамотных солдат: по крайней мере, в качестве прямых улик они не были представлены следственной комиссии, и комиссия, которая ими очень интересовалась, могла собрать о них лишь незначительные справки.[515] Но песни сочинены были и распевались – если не в солдатской среде, то на собраниях самих декабристов и даже в кабинете Булгарина.[516] Понятие об этих песнях может дать следующая песня, по показанию Рылеева им действительно сочиненная и теперь целиком оглашенная.[517]
Ах, тошно мне
И в родной стороне;
Все в неволе,
В тяжкой доле,
Видно, век вековать?
Долго ль русский народ
Будет рухлядью господ,
И людями,
Как скотами,
Долго ль будут торговать?
Кто же нас кабалил,
Кто им барство присудил,
И над нами,
Бедняками,
Будто с плетью посадил?
По две шкуры с нас дерут;
Мы посеем, они жнут;
И свобода
У народа
Силой бар задушена.
А что силой отнято,
Силой выручим мы то.
И в приволье,
На раздолье,
Стариною заживем.
А теперь господа
Грабят нас без стыда,
И обманом
Их карманом
Стала наша мошна.
Баре с земским судом
И с приходским попом,
Нас морочат,
И волочат
По дорогам, да судам.
А уж правды нигде,
Не ищи мужик в суде.
Без синюхи,
Судьи глухи,
Без вины ты виноват.
Чтоб в палату дойти,
Прежде сторожу плати,
За бумагу,
За отвагу,
Ты за все, про все давай!
Там же каждая душа
Покривится из гроша,
Заседатель,
Председатель,
За одно с секретарем.
Нас поборами …
Иссушил, как сухарь;
То дороги,
То налоги,
Разорили нас вконец.
А под … орлом,
Ядом потчуют с вином,
И народу,
Лишь за воду,
Велят вчетверо платить.
Уж так худо на Руси,
Что и Боже упаси!
Всех затеев,
Аракчеев,
И всему тому виной.
Он … подстрекнет,
… указ подмахнет.
Ему шутка,
А нам жутко,
Тошно так, что ой, ой, ой!
А до Бога высоко,
До царя далеко,
Да мы сами
Ведь с усами
Так мотай себе на ус.
С нашей стороны было бы наивно требовать от таких песен литературной отделки или художественной ценности;[518] их аляповатость была умышленная, так как они должны были походить на лубочную картинку, и в этом смысле они, действительно, имели шанс на успех.
Такова гражданская «лирика» Рылеева, по которой из года в год можно проследить рост его боевого настроения. Число этих гражданских лирических стихотворений, как видим, очень ограничено, и из них своевременно в печать попало лишь самое ничтожное количество. Вот почему говорить о влиянии этой лирики на умы современников в широком смысле этого слова едва ли возможно.
Славу Рылеева как поэта и гражданина составляли не эти песни, а его гораздо более скромные по тону и по содержанию «Думы» и поэма «Войнаровский»; и это понятно, потому что высокий подъем гражданских чувств, граничивший с призывом к восстанию, мог быть усвоен и понят лишь некоторыми избранными, тогда как гражданская мораль «Дум» и «Войнаровского», как сейчас увидим, была по плечу всем, кто только думал об общественных подвигах, о служении родине, о благородстве ума и чувств, – а кто об этом не думал в тот сентиментально-либеральный век? Чтобы вдохновиться стихотворением Рылеева «Гражданин», нужно было стоять в лагере недовольных, а чтобы при чтении «Дум» на глазах навернулись слезы восторга – для этого достаточно было быть только «благомыслящим», как тогда говорилось, сыном отечества.
XI
Рылеев очень любил свои «Думы» и относился к ним весьма ревниво, и едва ли ошибемся, если предположим, что эта любовь была обусловлена в значительной степени привязанностью «литератора» и «поэта» к своему детищу, а не исключительно чувствами гражданина и верой в спасительность и правоту тех истин, которые в этих «Думах» писатель высказывал. Хотя Рылеев и заявлял открыто, что он не поэт, а гражданин преимущественно, но это признание не вполне свободно: в сердце нашего писателя тяготения к поэзии было не меньше, чем гражданского духа. Форма, разработка темы, поэтические красоты произведения, нежные чувства и поэтические образы были для Рылеева большой приманкой, и он очень радовался, когда слышал себе похвалы как художнику. Все это, конечно, нисколько не мешало ему нанизывать свои «Думы» на одну строгую общественную и гражданскую мысль. Но не только эта мысль заставляла его слагать эти песни. Они были навеяны малороссийской природой, среди которой он прожил самые счастливые годы своей жизни, преданиями старины, которые он любил за их поэзию, воспоминаниями Отечественной войны, которая нас так прославила, юношескими мечтами о героических подвигах во славу отчизны и иными, теперь, конечно, неуловимыми мыслями и чувствами…
«Думы» стали печататься в разных журналах, начиная с 1821 года, и вышли отдельным изданием в 1825 году в Москве. Тогда же Рылеев поставил их под охрану либерального, ему столь дорогого имени Николая Семеновича Мордвинова, которому он посвятил свой сборник.