Работа над «Думами» была завершена приблизительно в конце 1823 года, так как, начиная с 1824 года, Рылеев стал печатать в журналах отрывки из новой серии аналогичных «Думам» стихотворений, которые он в отличие от «Дум» стал называть «поэмами», и лучшим образцом которых была изданная им в том же 1825 году поэма «Войнаровский».
«Поэмы», создание которых совпадает с самыми тревожными годами политической деятельности Рылеева (1824 и 1825), по своей основной гражданской тенденции значительно смелее и определеннее «Дум», но во всех них совсем нет того боевого пафоса, который так силен в гражданской лирике Рылеева. И «Войнаровский» и отрывки из других «Поэм», как и «Думы», – создания прежде всего «поэтические», а затем уже «политические».
Поэтические достоинства «Дум» не особенно высоки, да и внешняя форма их, по собственному признанию Рылеева, заимствована у известного польского поэта Немцевича, автора «Исторических песен».[519] Немцевич укрепил Рылеева в мысли воспользоваться старинными преданиями и страницами истории, чтобы пробудить в читателе чувства гражданского долга и доблести. Это признает и сам Рылеев, который в предисловии к своим «Думам» пишет:
«Напоминать юношеству о подвигах предков, знакомить его с светлейшими эпохами народной истории, сдружить любовь к отечеству с первыми впечатлениями памяти – вот верный способ для привития народу сильной привязанности к родине: ничто уже тогда сих первых впечатлений, сих ранних понятий не в состоянии изгладить. Они крепнут с летами и творят храбрых для бою ратников, мужей доблестных для совета.
Так говорит Немцевич о священной цели своих Исторических песен (Spiewy Hystoryczne); эту самую цель имел и я, сочиняя “Думы”. Желание славить подвиги добродетельных или славных предков для русских не ново; не новы самый вид и название “Думы”».[520]
Одну из своих «Дум» Рылеев послал Немцевичу и на его благодарственное письмо отвечал такими словами:
«Прекрасные чувства, которыми исполнено письмо ваше, живо меня тронули… Так, отечество ваше несчастно; оно в наши времена имело и недостойных сынов, но бесславие их не могло помрачить чести великодушного народа, и из среды оного явились мужи, которые славою дел своих несравненно более возвысили славу Польши, нежели первые предательством своим оную омрачили. Так, – и вы не одними воспоминаниями славных деяний, совершенных в веках минувших, можете утешать себя. К счастию всего человечества, добрая слава дел наших зависит не от одного успешного окончания, но также от источника их и побуждения, – и славные имена Костюшки, Колонтая, Малаховского, Понятовского, Потоцкого, Немцевича и других знаменитых патриотов, несмотря на то, что успех не увенчал их благородные усилия, никогда не перестанут повторяться с благоговением, а деяния сих мужей будут всегда служить для юношества достойными образцами. Семена добра и света уже посеяны в отечестве нашем. Скоро созреют прекрасные плоды их. Вы были одним из ревностнейших святителей; вы во все продолжение жизни своей, как Тиртей, высокими песнями возбуждали в сердцах сограждан любовь к отечеству, усердие к общественному благу, ревность к чести народной и другие благородные чувства. Итак, муж почтенный, утешьтесь и, сняв лиру свою с печальной вербы, подобно лебеди на водах Леандра, воспойте на закате дней своих высокие гимны, удвойте, если возможно, завидную славу вашу и порадуйте достойное ваше отечество…»[521]
Сам Рылеев не иначе думал и о своей родине, когда шел по стопам польского поэта. Соревнуясь с Тиртеем, он и сочинял свои русские исторические песни, в которых прошлое должно было указывать читателю, как вести себя в будущем.
«Думы» – сборник очень разнообразных исторических картинок русской старины, начиная со времен легендарных, кончая XVIII веком. Внешняя форма этих картинок однообразна, стих негромок и неярок, хотя местами удачен, много романтических условностей в драматических положениях, местами много сентиментальной приторности, много ходульного, но порой попадаются и блестки поэзии. Исторические характеры, конечно, все не выдержаны, иногда идеализированы до неузнаваемости,[522] достоверность исторических событий сомнительна и местного колорита совсем не имеется. Пейзажи расставлены, где надлежит, по местам, но они написаны как бы по трафарету, – все больше пейзажи мрачные и грозные: бушуют осенние ветры, качаются древние сосны, седые туманы встают, слышатся полуночные крики совы, буря ревет и дождь шумит, молнии летают во мраке, и всегда и везде луна, – то тусклая, то ясная, но неизменно предвещающая нечто грозное и страшное; случается также, что вопреки законам природы денница в полдень не сходит с неба. Видно, что автор подыскивал фон для своей картины и был в большом затруднении, так как имел в своем распоряжении лишь одну романтическую кулису, которой при каждом случае и пользовался. Но когда он не придумывал, а вспоминал, пейзаж получался живой и красивый.[523]
Нет, впрочем, особой надобности останавливаться на недочетах внешней формы этих стихотворений Рылеева; хоть автор работал над ними, стремясь придать им как можно больше художественности, но они вообще на таковую претендовать не могут, и потому при их исторической оценке надо иметь в виду главным образом все-таки их содержание.
Оно не поразит теперь никого ни своей силой, ни оригинальностью. Это – довольно полный список обыденных гражданских и личных добродетелей, необходимых и для хорошего властителя, и для хорошего гражданина.
«Воспой деяняя предков нам», —
Бояну витязи вещали.
Певец ударил по струнам,
И вещие зарокотали.
И новый Баян – каким себя мнит Рылеев – поет славу благочестивых князей, Владимира, который внял словам старца-христианина и в пламенном восторге отрекся от язычества; Мсти слава, взывающего к Святой Деве в минуту единоборства с Редедей; Михаила Тверского, замученного в Орде; Дмитрия Донского,[524] спасенного молитвой преподобного Сергия на Куликовом поле. Поет он славу князей, стяжавших себе вечную память бранными подвигами: Олега, прибившего свой щит ко вратам Цареграда, Святослава, нагонявшего страх на Цимисхия, и верного царева слуги Долгорукого, который вырвал из рук шведов целый фрегат и привел его в покоренный Ревель.
Но Рылеев не только славил наших князей; он и обличал их за личные и гражданские их пороки. Устами княгини Ольги он прочитал наставление Игорю за его алчность и чрезмерную воинственность, ставя властителю на вид, что он должен быть более князь и отец своим подданным, чем воин; он потревожил тень несчастного Святополка, чтобы доказать нам, как «ужасно быть рабом своих страстей»; князьям удельным он выговаривал за их постоянные распри, он описал последние минуты жизни Дмитрия Самозванца, все душевные терзания этого тирана, у которого на свете «один друг – его кинжал»; припомнил он и Анну Иоановну как она блуждала по своим хоромам, как в тронной зале она увидала у своих ног голову казненного ею Волынского, которая посинелыми устами звала ее на суд Божий…
Поэт требовал от властителей чистоты сердца и помыслов, и глубокую скорбь возбуждал в нем образ Годунова. Рылеев, очевидно, любил Годунова за его просвещенный образ мыслей и его широкие государственные взгляды. «Дума» Рылеева «Борис Годунов» – едва ли не первая попытка реабилитировать в памяти потомства этого похитителя престола. Поэт верит, что Годунов – убийца Дмитрия, и от всего сердца сожалеет, что душа столь граждански благомыслящего царя должна нести такое бремя.
Дума «Борис» – одна из лучших. Припомним несколько строф:
Пред образом Спасителя, в углу
Лампада тусклая трепещет,
И бледный луч, блуждая по челу,
В очах страдальца страшно блещет.
Тут зрелся скиптр, корона там видна,
Здесь золото и серебро сияло;
Увы, лишь добродетели и сна
Великому не доставало!..
Он тщетно звал его в ночной тиши:
До сна ль, когда шептала совесть
Из глубины встревоженной души
Ему цареубийства повесть?
Пред ним прошедшее, как смутный сон,
Тревожной оживлялось думой —
И, трепету невольно предан, он
Страдал в душе своей угрюмой.
Ему представился тот страшный час,
Когда, достичь пылая трона,
Он заглушил священный в сердце глас,
Глас совести, и веры, и закона.
«О, заблуждение! – он возопил: —
Я мнил, что глас сей сокровенный
Навек сном непробудным усыпил
В душе, злодейством омраченной!
Я мнил: взойду на трон – и реки благ
Пролью с высот его к народу;
Лишь одному злодейству буду враг;
Всем дам законную свободу.
Начнут торговлею везде цвести
И грады пышные, и села;
Полезному открою все пути
И возвеличу блеск престола.
Я мнил: народ меня благословит,
Зря благоденствие отчизны,
И общая любовь мне будет щит
От тайной сердца укоризны.
Добро творю, но ропота души
Оно остановить не может:
Глас совести в чертогах и в глуши
Везде равно меня тревожит.
Везде, как неотступный страж за мной,
Как злой, неумолимый гений,
Влачится вслед – и шепчет мне порой
Невнятно повесть преступлений…
Ах, удались! Дай сердцу отдохнуть
От нестерпимого страданья!
Не раздирай страдальческую грудь:
Полна уж чаша наказанья!
Взываю я – но тщетны все мольбы!