Не отгоню ужасной думы:
Повсюду зрю грозящий перст судьбы
И слышу сердца глас угрюмый.
Терзай же, тайный глас, коль суждено,
Терзай! Но я восторжествую
И смою черное с души пятно
И кровь царевича святую!
Пусть злобный рок преследует меня:
Не утомлюся от страданья
И буду царствовать до гроба я
Для одного благодеянья.
Святою мудростью и правотой
Свое правление прославлю
И прах несчастного почтить слезой
Потомка позднего заставлю.
О, так! Хоть станут проклинать во мне
Убийцу отрока святова,
Но не забудут же в родной стране
И дел полезных Годунова».
Страдая внутренно, так думал он;
И вдруг, на глас святой надежды,
К царю слетел давно желанный сон
И осенил страдальца вежды.
И с той поры державный Годунов,
Перенося гоненье рока,
Творил добро, был подданным покров
И враг лишь одного порока.
Скончался он – и тихо приняла
Земля несчастного в объятья…
И загремели за его дела
Благословенья и – проклятья!..
Рылеев, читая мораль правителям, не обошел и их подданных. Его «Думы» – не только наставление для власть имущих, но и кодекс морали для самих граждан. Как патриот, Рылеев требовал от гражданина прежде всего любви к родине, каким бы эта любовь испытаниям ни подвергалась. Измена отечеству была в его глазах самым страшным грехом, и он не скупился на изображение душевных терзаний тех – хотя бы и героев – кто, враждуя с порядком, установившимся на родине, решили поднять против нее руку. Дума «Глинский» дает нам картину таких душевных мук одного литовского вельможи, который предпочел службу у великого князя московского – служению своей отчизне и своему королю, с которым имел личные счеты. Мрачна по описанию Рылеева и душа князя Курбского, окруженного ласкою и почетом в Литве, когда он сидел на пирах всегда угрюмый и для своей больной души все искал «чего-то».
Любовь к родине обязывала гражданина и преданностью к ее вождю. Беда тому, кто, как царевич Алексей (Дума «Царевич Алексей в Рождествене»), поддается соблазну: возомнит себя защитником старины и задумает «собрать перуны против отца и царя». Слава тому, кто царя защитит своей грудью, как это сделал Иван Сусанин. Ему Рылеев посвятил одну из самых трогательных дум, и в ней он не пощадил поляков.[525]
Но если долг обязывал гражданина к повиновению и жертве, то он же обязывал и к откровенной честной борьбе против всех общественных пороков. Рылеев очень подробно останавливается в своих «Думах» на этой стороне поведения честного и смелого гражданина.
Устами Артемона Матвеева, сосланного в Пустоозерск, поэт говорит:
Пускай перед царем меня
Чернит и клевета и злоба.
Пред ними не унижусь я:
Мне честь сопутницей до гроба.
Щитом против коварства стрел
Среди моей позорной ссылки
Воспоминанье добрых дел
И дух к добру, как прежде, пылкий.
Того не потемнится честь,
Кому, почтив дела благие,
Народ не пощадил принесть
В дар камни предков гробовые.
Опалой царской не лишен
Я гордости той благородной,
Которой только одарен
Муж справедливый и свободный.
Пустоозерска дикий вид,
Угрюмая его природа,
Не в силах твердости лишить
Благотворителя народа.
Своей покорствуя судьбе,
Быть твердым всюду я умею;
Жалею я не о себе,
Я боле о царе жалею…
Близ трона, притаясь, всегда
Гнездятся лесть и вероломство.
Сколь много для царей труда!
Деяний их судьей – потомство.
Увы, его склонить нельзя
Ни златом блещущим, ни страхом:
Нелицемерный сей судья
Творит свой приговор над прахом.
Почти то же самое повторяет и Артемий Волынский в своей тюрьме:
Не тот отчизны верный сын,
Не тот в стране самодержавья
Царю полезный гражданин,
Кто раб презренного тщеславья!
Пусть будет муж совета он
И мученик позорной казни,
Стоять за правду и закон,
Как Долгорукий, без боязни…
Глас общий цену даст делам;
Изобличатся вероломства —
И на проклятие векам
Предастся раб сей от потомства.
Не тот отчизны верный сын,
Не тот в стране самодержавья
Царю полезный гражданин,
Кто раб презренного тщеславья!
Но тот, кто с сильными в борьбе,
За край родной иль за свободу,
Забывши вовсе о себе,
Готов всем жертвовать народу.
Против тиранов лютых тверд,
Он будет и в цепях свободен,
В час казни правотою горд
И вечно в чувствах благороден.
Повсюду честный человек,
Повсюду верный сын отчизны,
Он проживет и кончит век,
Как друг добра, без укоризны.
Ковать ли станет на граждан
Пришлец иноплеменный цепи —
Он на него – как хищный вран,
Как вихрь губительный из степи!
И хоть падет – но будет жив
В сердцах и памяти народной
И он, и пламенный порыв
Души прекрасной и свободной.
Славна кончина за народ:
Певцы, герою в воздаянье,
Из века в век, из рода в род
Передадут его деянье.
Вражда к тиранству закипит
Неукротимая в потомках —
И Русь священная узрит
Власть чужеземную в обломках!
Таким же глашатаем гражданской добродетели был в глазах Рылеева и Державин, к которому он питал как к сатирику великое уважение. Отдельное издание своих «Дум» Рылеев заканчивал песнью в честь этого барда. Стоя над могилой Державина, поэт говорил:
Не умер пламенный певец:
Он пел и славил Русь Святую!
Он выше всех на свете благ
Общественное благо ставил
И в огненных своих стихах
Святую добродетель славил.
О, как удел певца высок!
Кто в мире с ним судьбою равен?
Не в силах отказать и рок
Тебе в бессмертии, Державин!
Не умер ты, хотя здесь прах…
И в звуках лиры сладкогласной,
И граждан в пламенных сердцах
Ты оживляешься всечасно.
О, так! Нет выше ничего
Предназначения поэта:
Святая правда – долг его;
Предмет – полезным быть для света.
Избранник и посол Творца,
Не должен быть ничем он связан;
Святой, великий сан певца
Он делом оправдать обязан.
К неправде он кипит враждой,
Ярмо граждан его тревожит;
Как вольный славянин душой,
Он раболепствовать не может.
Повсюду тверд, где б ни был он,
Наперекор судьбе и року,
Повсюду честь ему закон,
Везде он явный враг пороку.
Греметь грозою против зла
Он чтит святым себе законом,
С покойной важностью чела
На эшафоте и пред троном;
Ему неведом низкий страх,
На смерть с презреньем он взирает
И доблесть в молодых сердцах
Стихом свободным зажигает.
Ему ли ожидать стыда
В суде грядущих поколений?
Не осквернит он никогда
Порочной мыслию творений.
Повсюду правды верный жрец,
Томяся жаждой чистой славы,
Не станет портить он сердец
И развращать народа нравы.
Поклонник пламенный добра,
Ничем себя не опорочит
И освященного пера
В нечестье буйном не омочит.
Над ним и рок не властелин!
Он истину достойно ценит,
И ей нигде, как верный сын,
И в тайных думах не изменит!
…………………………..
Парил он мыслию в веках,
Седую вызывая древность,
И воспалял в младых сердцах
К общественному благу ревность.
Такова гражданская мораль этих некогда столь прославленных «Дум». Всякий согласится, что она необычайно скромна и сдержанна. Либеральная нота, и тем более протестующая, в них почти совсем не слышна, хотя у Рылеева было намерение заставить ее звучать громче. В его черновых тетрадях сохранились наброски двух дум, по содержанию значительно более смелых, чем те, которые попали в печать. Одна посвящена памяти Марфы Посадницы – тогда очень популярной свободолюбивой героини, другая не менее либеральному и также тогда очень любимому образу Вадима, восстающего за свободу родины против ее утеснителей-варягов.[526] Эти думы остались неоконченными и не были напечатаны, а в тех, которые напечатаны, мы можем выискать разве лишь самые туманные намеки на настоящий оппозиционный либерализм. В думе «Рогнеда» есть строфа, которая грозит «притеснителям». В думе «Богдан Хмельницкий» воспевается свобода украинской вольницы и, наконец, в думе «Царевич Алексей», которая также своевременно в печать не попала, есть самый невинный намек на крепостное состояние.[527] Все остальное, что в этих «Думах» Рылеевым воспето и прославлено, – не возвышается над уровнем самой благомыслящей гражданской морали, очень общей по своей формулировке.
Такая умеренность понятна, так как почти все «Думы» были сочинены Рылеевым в годы (1821–1823), когда его общественные чувства еще не вполне обострились. Это не мешало современникам восхищаться «Думами» и как ценной литературной новинкой, и как гражданским подвигом.
Прослушаем несколько таких отзывов, и мы увидим, как своевременна была эта, хотя и очень скромная, политическая песня Рылеева.