[550] так соблюден в ней местный колорит и так правдиво переданы чувства изгнанника. В этом колорите, в этой тонкой психологии и, наконец, в отделке внешней – вся литературная стоимость «Войнаровского».
Припомним, например, такую картину природы:
В стране метелей и снегов,
На берегу широкой Лены,
Чернеет длинный ряд домов
И юрт бревенчатые стены.
Кругом сосновый частокол
Поднялся из снегов глубоких,
И с гордостью на дикий дол
Глядят верхи церквей высоких;
Вдали шумит дремучий бор,
Белеют снежные равнины,
И тянутся кремнистых гор
Разнообразные вершины…
Всегда сурова и дика
Сих стран угрюмая природа;
Ревет сердитая река,
Бушует часто непогода,
И часто мрачны облака…
или такое описание охоты, когда Войнаровский, в трескучий мороз —
Оленя гнав с сибирским псом,
Вбежал на лыжах в лес дремучий —
И мрак, и тишина кругом!
Повсюду сосны вековые,
Иль кедры в инее седом;
Сплелися ветви их густые
Непроницаемым шатром.
Не видно из лесу дороги…
Чрез хворост, кочки и снега
Олень несется быстроногий,
Закинув на спину рога,
Вдали меж соснами мелькает,
Летит… вдруг выстрел!.. быстрый бег
Олень внезапно прерывает…
Вот зашатался – и на снег
Окровавленный упадает…
или такую параллель между вольным сердцем и вольной рекой:
Видал ли ты, когда весной,
Освобожденная из плена,
В брегах крутых несется Лена?
Когда, гоня волну волной
И разрушая все преграды,
Ломает льдистые громады,
Иль, поднимая дикий вой,
Клубится и бугры вздымает,
Утесы с ревом отторгает
И их уносит за собой,
Шумя, в неведомые степи?
И мы, свои разрушив цепи,
На глас свободы и вождей,
Ниспровергая все препоны,
Помчались защищать законы
Среди отеческих степей…
или, наконец, заключительные строфы поэмы, в которых рассказывается, как Миллер шел возвестить Войнаровскому его освобождение, как он летел к нему с отрадной вестью о прощенье и свободе, и как нашел своего друга замерзшим на могиле его жены, которая делила с ним изгнание.
Но вот он [Миллер] к низким воротам
Пустынной хижины примчался.
Никто встречать его нейдет…
Он входит в двери. Луч приветный
Сквозь занесенный снегом лед
Украдкой свет угрюмый льет;
Все пусто в юрте безответной;
Лишь мрак и холод в ней живет.
«Все в запустенье! – мыслит странник: —
Куда ж сокрылся ты, изгнанник?»
И, думой мрачной отягчен,
Тревожим тайною тоскою,
Идет на холм могильный он —
И что же видит пред собою?
Под наклонившимся крестом,
С опущенным на грудь челом,
Как грустный памятник могилы,
Изгнанник мрачный и унылый
Сидит на холме гробовом
В оцепененьи роковом;
В глазах недвижных хлад кончины,
Как мрамор, лоснится чело,
И от соседственной долины
Уж мертвеца до половины
Пушистым снегом занесло.
Когда читаешь все эти строки, кажется, что они писаны кем-нибудь, кто видел все это воочию.
Приходится удивляться также и той отчетливости, с какой воспроизведены в поэме Рылеева думы и чувства ссыльного.
Ранее туманное утро, крутой берег Лены, и одинокий печальный путник с длинной винтовкой за спиной… Давно он привезен в крытой кибитке в эту страну изгнания, давно поседели приметно и его усы, и борода; он – не уголовный преступник, и на лбу его нет постыдной печати, но вид его вдвое суровее, чем дикий вид каторжника:
Покоен он: но так в покое
Байкал пред бурей мрачным днем.
Как в час глухой и мрачной ночи,
Когда за тучей месяц спит,
Могильный огонек горит —
Так незнакомца блещут очи.
Всегда дичится и молчит,
Один, как отчужденный бродит.
Ни с кем знакомство не заводит,
На всех сурово он глядит.
А между тем:
При строгой важности лица,
Слова, высоких мыслей полны,
Из уст седого пришлеца
В избытке чувств текли, как волны.
Он весь – огонь и стремление под мертвой и льдистой оболочкой. «Я – Войнаровский», – говорит он своему нежданному собеседнику:
Ты видишь – дик я и угрюм,
Брожу, как остов, очи впали,
И на челе бразды печали,
Как отпечаток тяжких дум,
Страдальцу вид суровый дали.
Между лесов и грозных скал,
Как вечный узник безотраден,
Я одряхлел, я одичал,
И, как климат сибирский, стал
В своей душе жесток и хладен.
Ничто меня не веселит,
Любовь и дружество мне чужды,
Печаль свинцом в душе лежит,
Ни до чего нет сердцу нужды.
Бегу, как недруг, от людей;
Я не могу снести их вида:
Их жалость о судьбе моей —
Мне нестерпимая обида.
Кто брошен в дальные снега
За дело чести и отчизны,
Тому сноснее укоризны,
Чем сожаление врага…
Но знал и я когда-то радость
И от души людей любил,
И полной чашею испил
Любви и тихой дружбы сладость.
Среди родной моей земли,
На лоне счастья и свободы,
Мои младенческие годы
Ручьем игривым протекли;
Как легкий сон, как привиденье,
За ними радость на мгновенье,
А вместе с нею суеты,
Война, любовь, печаль, волненье
И пылкой юности мечты…
Эти пылкие мечты юности пришлось Войнаровскому в Сибири не только вспомнить, но как бы пережить вновь, когда нежданно к нему в заточение вернулась его жена, чтобы делить с ним всю тягость изгнания – правда, ненадолго, так как смерть поджидала ее в этом сумрачном крае. Этот вводный, с историей несогласный, эпизод в поэме, хоть и донельзя романтичен, сентиментален и условен, но бесспорно трогателен и также полон пророчеств. Кто не вспомнит жен декабристов, читая эти строфы:
Раз у якутской юрты я
Стоял под сосной одинокой;
Буран шумел вокруг меня,
И свирепел мороз жестокий.
Передо мной скалы и лес
Грядой тянулися безбрежной;
Вдали, как море, с степью снежной
Сливался темный свод небес.
От юрты вдаль тальник кудрявый
Под снегом стлался между гор.
Вбоку был виден черный бор
И берег Лены величавой.
Вдруг вижу: женщина идет,
Дохой убогою прикрыта,
И связку дров едва несет,
Работой и тоской убита.
Я к ней… и что же?.. узнаю
В несчастной сей, в мороз и вьюгу,
Казачку юную мою,
Мою прекрасную подругу!..
Узнав об участи моей,
Она из родины своей
Пошла искать меня в изгнанье.
О странник! Тяжко было ей
Не разделять со мной страданье!
Встречала много на пути
Она страдальцев знаменитых,
Но не могла меня найти:
Увы, я здесь в числе забытых.
Закон велит молчать, кто я;
Начальник сам того не знает.
О том и спрашивать меня
Никто в Якутске не дерзает.
И как после всего, что выстрадано и передумано, не испугаться грядущего, не застыть в ужасе перед призраком близкой и безвестной смерти и не задуматься над тем, во что раньше безотчетно верил?
Ах, может, был я в заблужденье,
Кипящей ревностью горя,
Но я в слепом ожесточенье
Тираном почитал царя… [Петра]
Быть может, увлеченный страстью,
Не мог я цену дать ему
И относил то к самовластью,
Что свет отнес к его уму?
Судьбе враждующей послушен,
Переношу я жребий свой;
Но, ах, вдали страны родной
Могу ль всегда быть равнодушен?
Рожденный с пылкою душой
Полезным быть родному краю,
С надеждой славиться войной,
Я бесполезно изнываю
В стране пустынной и чужой.
Как тень везде тоска за мною…
Уж гаснет огнь моих очей,
И таю я, как лед весною
От распаляющих лучей…
Почто, почто в битве кровавой,
Летая гордо на коне,
Не встретил смерти под Полтавой?
Почто с бесславием иль с славой
Я не погиб в родной стране?
Увы, умру в сем царстве ночи!
Мне так судил жестокий рок;
Умру я – и чужой песок
Изгнанника засыплет очи!
Кто читал записки декабристов, тот вспомнит, как некоторым из них приходили мысли, очень схожие с мыслями Войнаровского, и сколь часто в заточении они спрашивали себя – как спрашивал и Войнаровский:
Что сталось с родиной моей?
Кого в Петре – врага иль друга
Она нашла в судьбе своей?
Над всеми этими намеками и параллелями читатель 1825 г., конечно, не задумывался. Поэма Рылеева приобрела особый смысл лишь после 14 декабря, когда все могли подивиться его пророческому дару предвидения; вероятно, в силу этого она и подверглась цензурным преследованиям.
Но и помимо этих аналогий, которые получили свой смысл значительно позже, основная мысль поэмы могла еще до 14 декабря возбудить бдительность цензуры[551] и, по свидетельству самого Рылеева, цензура, действительно, несколько ощипала «Войнаровского»,[552] и поэму напечатали с пропусками, которые, однако, были восполнены в ходивших по рукам списках.[553]
Основная мысль поэмы на первый взгляд не заключала в себе ничего либерального; она была скорее патриотическая. При всех своих симпатиях к Войнаровскому автор остался на стороне Петра и восстание и измену Мазепы считал государственным преступлением. Чтобы убедить в этом читателя, он и предпослал своей поэме «жизнеописание Мазепы», составленное Корниловичем. В этой биографии Корнилович, отдавая должное таланту Мазепы, не признавал в нем защитника вольностей малороссийских; его измену он объяснял, как расчет личных выгод и указывал на его личное мелочное честолюбие. Биограф отказывался признать в предательском сердце Мазепы любовь к родине. Рылеев, по-видимому разделял этот взгляд Корниловича, потому что в своем предисловии к поэме писал: «Считаем за нужное напомнить, что в поэме сам Мазепа описывает свое состояние и представляет оное, может быть (!), в лучших красках; но неумолимое потомство и справедливые историки являют его в настоящем виде: и могло ли быть иначе?.. Для исполнения своих самолюбивых видов Мазепа употреблял все средства убеждения. – Желая преклонить Войнаровского, своего племянника, он прельщал его красноречивыми рассказами и завлек его по неопытности в войну против великого государя – но истина восторжествовала, и Провидение наказало изменника».