– Раз тебе так хочется…
Он начал спускаться по ступенькам. Ясмин побежала за ним.
– Ты что, окончательно спятил? Я знаю, до меня тебе дела нет, но что люди скажут? О детях ты подумал? О маленькой?
Он сосредоточенно спускался по лестнице. Вышел на улицу. Перешел через дорогу. Остановился рядом с Люси. Не здороваясь, сказал, что это их последняя встреча. Он не намерен помогать ей губить свою жизнь. Отныне он будет держаться подальше от нее. Но, произнося слова о необходимости самоуважения и достоинства, он понимал, что говорит банальности, которые не убеждают ни ее, ни его.
Люси подождала окончания речи и сказала:
– Мне нравится твой наряд, Нари.
Он невольно улыбнулся.
Ее глаза заискрились, и она сделала движение, будто собираясь сорвать полотенце. Он отскочил.
Люси посмеялась его испугу и протянула ему руку. Он взял ее. Она крепко сжала его ладонь в своей.
Она безобразно ведет себя, продолжал он, хватит слоняться под его окнами. Да, своим стоянием под окном она напомнила ему о прошлом, но это не может тянуться бесконечно, это абсурд. Он повторил, что это последний раз, больше он не спустится к ней. На сей раз это будет так.
Люси слушала в молчании, лаская его руку.
Он замолчал. Осторожно высвободил руку.
– Прощай, Люси. Счастья тебе.
Он пошел обратно. Из окон первого этажа дети кричали ему:
– Эй, нарьял-панивала! Почем нарьял-пани, почем кокосовое молоко?
Он кивнул в ответ на их дразнилку – его полотенце и впрямь было похоже на короткое лунги, которое обматывали вокруг бедер продавцы кокосового молока на пляже. Дома Ясмин бросила ему ключи от шкафа.
– Прости меня, – сказал он. – У меня не было выбора. Но теперь – все.
– Да, – тихо ответила она, – теперь все.
Джал и Куми, сидевшие рядом с матерью, злобно таращились на него.
В тот день они четыре раза усаживали его на стульчак и вымотались вконец. К вечеру Нариман погрузился в неспокойный сон, а они, радуясь передышке, уселись на балконе. Зажглись уличные огни. Джал сказал, что уже не молод и такие нагрузки ему не по силам.
– Моя грыжа и аппендикс и бог знает что еще есть внизу этого просто не выдержат.
– А как насчет меня? У меня всю спину разломило.
– Думаю, это большая ошибка с твоей стороны.
– Что?
– Стульчак. С судном было бы намного легче.
– Глупости. Мы одно неправильно сделали. Не надо было оставлять мочу в горшке.
За день комната Наримана пропахла мочой. После четвертого раза Куми, зажимая нос, отнесла горшок в клозет, опорожнила его, ополоснула водой и поставила в стульчак.
На балконе они не засиделись. Подошло время ужина. Они подложили еще одну подушку Нариману под спину, чтобы он мог сесть в постели.
– Слишком высоко, – пожаловался он, и Джал убрал подушку.
Нариман не решился сказать, что теперь слишком низко. Он почти ничего не съел – хотелось поскорее снова лечь.
– Тебе не нравится?
– Очень вкусно, спасибо.
Куми поставила тазик на грудь Наримана, Джал стоял наготове с водой и мылом. Нариман пополоскал рот и горло, высморкался. По воде поплыли сгустки слизи; Куми отвернулась, придерживая рукой тазик. Мелкие брызги попали ей на пальцы.
– Господи! – отпрянула она.
Джал отложил мыло, поставил кувшин с водой и взялся за тазик. Куми побежала мыть руки.
«Сопли цвета морской воды. Сопли, забивающие нос», – подумал Нариман.
– Ты что-то сказал? – спросил Джал.
– Ничего.
«Точнее, нефритового цвета», – думал Нариман.
Готовясь лечь спать, Джал поставил на ночной столик Наримана медную сковородку и положил рядом ложку.
– Если что-нибудь понадобится, постучи. Мы проснемся.
Джал стукнул ложкой о сковороду для демонстрации, и Куми зажала уши.
– Хуже молотка Эдуля Мунши, – сказала она. – Весь дом сбежится к твоей кровати.
Слабая попытка развеселить Наримана провалилась, как и все предыдущие. Зато – как по сигналу – в нижней квартире застучал молоток.
– Ни стыда ни совести! – взвилась Куми. – Больному человеку не даст отдохнуть!
– Я забыл про зубы, – сказал Нариман, выталкивая языком вставную челюсть.
Куми принесла из ванной стакан с водой и поднесла к его рту.
– Ты не сменила воду. – Он втянул челюсть.
– Завтра сменю. Никаких сил нет.
Он опустил протез в нечистую воду. Зубы с легким всплеском опустились на дно, безмолвно ухмыляясь.
Стук ложки о сковородку трижды поднимал их с постели ночью. Последний гонг позвал их, когда Нариману понадобилось освободить кишечник, чего они добивались от него весь день. Они усадили отчима на стульчак, и комната наполнилась вонью.
Джал открыл окно и включил потолочный вентилятор на «максимум». С комода в угол полетели рецепты и бумаги. Нариман вздрогнул от неожиданного сквозняка.
Они не подумали о том, как ему привести себя в порядок. Поставили ведро с водой и кружку рядом со стульчаком в надежде, что он, как всегда, подмоется левой рукой.
Однако нормальная процедура подмывания оказалась непосильной. Скованный тяжелым гипсом и обессиленный, он не мог проделать ее, сидя на стульчаке.
– Ну хоть попробуй, – уговаривали они. Джал пожалел, что не догадались купить туалетную бумагу: папе было бы легче.
– Есть туалетная бумага, – вспомнила Куми, – я купила несколько рулонов в прошлом году, когда были перебои с водой. На счастье, нам не пришлось пользоваться бумагой.
Она побежала доставать бумагу из стенного шкафа в конце коридора.
Взяв туалетную бумагу, Нариман предпринял отважную попытку подтереться. Попытался повернуться на одной ягодице и чуть не свалился со стульчака.
– Нет, не получится, – выдохнул испугавшийся Джал.
Подхватив отчима под мышки, он приподнял его над сиденьем.
– Быстрей, мне его долго не удержать!
Сдерживая рвотный позыв, Куми несколько раз мазнула бумагой.
– Готово.
Они начали укладывать его в постель. Нариман сжал зубы, у него опять потемнело в глазах от боли. Они видели слезы, когда желали ему спокойной ночи.
– Горшок, – напомнил Джал сестре.
– Твоя очередь. В прошлый раз я вылила его.
– В тот раз был номер один. Это не в счет. И стульчак – это твоя идея.
– И что? Если бы дерьмо было в судне, ты бы с радостью вынес его?
Схватив горшок, Джал понесся в клозет. Куми проследовала за ним туда и обратно, жалуясь, что всего один день, а она уже больше не может, и чем ссориться, надо выход искать.
– Завтра поищем, – раздраженно бросил Джал, ставя горшок на место. – Три часа ночи. Я просто мертвый.
– Ты не один поднимал его. Я в таком же состоянии.
Они не старались понизить голос. Вентилятор бешено крутился на максимальной скорости, заставляя трепыхаться простыню, свисающую по одну сторону кровати.
– Прежде чем вы уйдете…
– Что?
– … вы не могли бы переключить вентилятор?
Джал повернул регулятор на «минимум», и простыня успокоенно колыхнулась.
Глава 4
В семь утра звонок вторгся в сон Куми, и она обиженно рассталась с прелестным сновидением. Она танцевала в бальной зале отеля «Тадж», оркестр исполнял любимые старые мелодии: «Унеси меня на луну», «Чай для двоих» в латиноамериканском ритме, «Зеленая, зеленая трава родного дома». Скользя фокстротом в опытных руках партнера, она подняла глаза и увидела люстры, хрусталь, сверкающий, как драгоценные камни. Она обоняла запахи пирожных, сандвичей и кофе – в холле перед бальной залой уже накрывали столы. Но она так и не увидела лица своего партнера, только чувствовала на спине его умелую руку, которая вела ее в танце, не давая сбиться.
От звонка она застонала и повернулась на бок, отыскивая на простыне местечко попрохладней. Подождала, надеясь, что дверь откроет Джал. Но в квартире стояла тишина. Ее разорвал новый звонок.
Она резко встала с кровати под балдахином – сердце сильно стучало – и впустила прислугу, которая приходила на три часа в день.
– Начни с моей комнаты, Пхула, – распорядилась она. – У меня голова болит, я еще посплю.
Пхула оставила сандалии у двери и босиком бесшумно двинулась в глубь затемненной квартиры. Ее присутствие не ощущалось и не замечалось. Оно повсюду бросалось в глаза, только когда она не приходила по болезни: в этих случаях Пхула давала о себе знать немытыми чашками и блюдцами, пылью на мебели и скомканными простынями на неубранных кроватях.
Куми улеглась. Пхула, сутулая и морщинистая, на вид старше своих пятидесяти трех, пришла из кухни с коротенькой метелкой. Она передвигалась быстрыми мелкими шажками, колени полусогнуты, подол ядовито-зеленого сари высоко подоткнут.
Пхула присела на корточки, и Куми услышала неровное перешептывание метелки с полом. Куми приоткрыла глаза. На миг ей почудилось, будто ее сон продолжается, но все изменилось, партнер по танцу превратился в зеленую тварь наподобие лягушки, которая движется по полу, скользя и покачиваясь.
Метелка зазвучала громче, она шуршала с присвистом, особенно под кроватью, где выказывала особенное прилежание; Пхула даже пару раз головой стукнулась о край кровати. Куми понимала, что все старания предназначены для нее. Она была рада, когда Пхула перестала мести у нее и перешла в комнату Джала. Куми знала, что Джал не проснется, его похрапывание слышалось даже в ее комнате, он так и будет храпеть, пока Пхула убирает.
Куми возвратилась в мыслях к прерванному сну и к тем неясным чувствам, которые он вызвал. Ей вспомнились уроки танцев, на которые они с Джалом ходили в юности. За уроки платил папа… Он неизменно проявлял щедрость – как бы ни складывались отношения с мамой и Люси, детям папа ни в чем не отказывал. Иногда они брали с собой маленькую Рокси, ей нравилось сидеть в уголке и смотреть, как Куми и Джал учатся танцевать…
– Баи, – позвала с порога Пхула.
– Что такое, что? – Куми резко повернулась, кровать сочувственно скрипнула. – Я же сказала – закончишь работу, можешь идти!