– Нет времени на зеркала.
– Выбери минутку и посмотри на себя.
– Какое это имеет значение? Мое лицо уже давно не мое богатство.
Слова больно задели его, ему хотелось обнять ее, сказать, что она прелестна, как всегда. Но вместо этого он повернулся к Нариману:
– Ваша дочка обязательно должна оставить за собой последнее слово. Скажите ей, что вы думаете. Только скажите правду.
Нариман поежился:
– В каждой точке зрения есть своя истина.
– Пожалуйста, без дипломатии, скажите ей правду. Посмотрите, как у нее щеки запали, просто жертва голода в Ориссе!
Нариман капитулировал и сказал то, что хотел слышать Йезад:
– Он прав, Роксана, нельзя так носиться. Я все время прошу тебя не бегать из-за меня.
– Ты считаешь, это справедливо, папа? – Роксана вручила отцу его вставные зубы. – Почему другие должны решать, как и когда делать то, что все равно приходится делать мне?
Она схватила что-то со стола и выскочила вон, подгоняя Мурада, который еще не вышел из ванной.
– Я ее огорчил, – сказал Нариман.
– Ей нужно было это услышать, она же убивает себя этой гонкой.
Йезад снова придвинул тарелку и принялся за остывшее яйцо. Окунул последний кусочек тоста в желток и нарезал ставший резиновым белок.
– Уже закончил, папа? – спросил Джехангир.
Йезад кивнул.
– Молодец, – добавил он, наблюдая как Джехангир собирает со стола тарелки, блюдца, чашки и несет на кухню.
– Замечательный ребенок. – Нариману хотелось снять напряженность.
– Мурад не хуже, – мгновенно отреагировал Йезад и сразу пожалел о сказанном. Он ненавидел себя за манеру задевать людей, которых любит.
Джехангир вернулся с кухни и открыл коробку с одной из своих головоломок. Он не пытался складывать картинку, просто брал кусочки наугад и водил пальцем по волнистым контурам.
– Ты что делаешь? – спросил отец.
– Ничего, – ответил он, не отрывая глаза от коробки.
– Одевайся. Хочешь, чтобы мама накричала на тебя? У нее и так дел много.
Джехангир продолжал рассеянно перебирать кусочки, пока Йезад не вырвал у него коробку и не захлопнул крышку.
– Не зли меня!
Джехангир поднял на него глаза, и отец увидел, что они полны слез.
– В чем дело, Джехангла?
Он любил, когда отец его так называл. Брата он всегда звал просто Мурадом. Иногда ему казалось, что это несправедливо. Должно и у брата быть какое-то особое имя, чтобы он тоже чувствовал себя особенным.
– Тебе нездоровится, Джехангла? – Отец притянул его к себе и пощупал лоб.
От отца пахло чаем. Джехангир покачал головой и потер глаз.
– Мама на кухне плачет.
– Ты знаешь почему?
– Я спросил, она не говорит.
– Иди, собирайся в школу. С мамой будет все хорошо, поверь мне.
Он потрепал сына по плечу и отправился на кухню.
Джехангир чутко прислушивался к тому, что происходит на кухне. Через минуту он услышал мамины рыдания, и у него задрожала нижняя губа. Он поднялся на ноги и сделал шаг…
– Оставь их наедине, – сказал дедушка.
Он натянул на себя простыню и подвинулся, освобождая мальчику место на диване.
– Сядь, расскажи мне, что случилось. – Дедушка взял его за руку.
– Мне хочется плакать, когда они ссорятся, – прошептал Джехангир. – Я хочу, чтобы они были веселые и друг другу улыбались.
– Им сейчас тяжело. Все будет хорошо, когда я уеду.
– Но они оба любят тебя. Почему же должно быть тяжело, если ты у нас?
– Любовь тут ни при чем. У каждого человека своя жизнь, и бывает трудно, когда что-то вторгается в ее ход.
– Но ты такой тихий, дедушка, ты никуда не вторгаешься. – Он посмотрел на дедушкину руку с толстыми, как шнуры, венами, и почувствовал, как ее легкая дрожь передается и его руке. – Я буду по тебе скучать, когда ты вернешься к дяде Джалу и тете Куми.
– Мне тоже будет недоставать тебя. Но у нас с тобой есть еще десять дней. А потом ты будешь навещать меня. Договорились? А теперь тебе пора одеваться.
Джехангир соскользнул с дивана и потер дедов подбородок, который стал совсем колючим. По пути к вешалке он осторожно заглянул на кухню. Отец обнимал маму. У нее еще были слезы на глазах, но она уже улыбалась.
Он недоумевал: что за магическая сила заставляет взрослых переходить от криков к слезам, а потом к улыбкам? Впрочем, не важно, что это, – хорошо, что это есть. Джехангир пошел в маленькую комнату одеваться.
Войдя в магазин, мистер Капур первым делом справился о Хусайне.
– Он обедал?
Йезад покачал головой:
– Я ему чаю отнес. Глотка два сделал – и все.
– Несчастный человек. – Капур сделал удар слева в воображаемой теннисной игре. Он постоянно работал невидимой битой или ракеткой, вел футбольный мяч или хоккейную шайбу – особенно когда его ум был чем-то занят.
Он быстро прошел в подсобку, сквозь зубы понося на чем свет стоит ублюдков, погубивших жизнь Хусайна и тысяч ему подобных. Размахивая рукой, нанося удары справа, слева, отбивая головорезов, как теннисные мячи, он бурчал об адском огне, в котором гореть всей этой мрази!
– Ну, как ты, Хусайн-миян? – Он присел на корточки рядом с ним в темном углу, потрепал его по плечу. – Выпьем чайку? – И, взяв Хусайна под локоть, потянул его из подсобки в торговый зал, залитый светом послеполуденного солнца.
Йезад налил три чашки чаю и поставил на прилавок.
– Давай, Хусайн, все вместе выпьем чаю.
Тот поблагодарил и принял чашку. Капур болтал о происходящем на улице – ты только посмотри на цвет этой машины, а грузовик-то какой огромный, батюшки, смотри, кто идет, это из книжного магазина идут… Он развлекал Хусайна, как больного ребенка.
Йезад помогал ему, как мог. Он много раз видел, с какой мягкостью Капур старается заделать трещины в разбитой жизни Хусайна, и отзывчивость хозяина трогала его чуть не до слез.
Когда пятнадцать лет назад Йезад поступил на работу в «Бомбейский спорт», он сначала держался в рамках формальных отношений наемного служащего к нанимателю. Однако мистер Капур очень скоро переиначил отношения на свой лад. Он превратил Йезада в друга и наперсника, на которого можно поворчать, но вместе с которым можно поворчать и на других. Он настаивал, чтобы Йезад звал его просто по имени. Правда, тут дело кончилось компромиссом: в рабочие часы он был мистером Капуром, после закрытия магазина – Викрамом.
Помимо общего для них отвращения к Шив Сене с ее тупостью и узкомыслием, оба сокрушались по поводу состояния города, который медленно умирал, уничтожаемый властью бандитов и «крестных отцов» мафии, – выражаясь газетным языком, «неправедным альянсом политиков, криминалитета и полиции».
Викрам Капур прибыл в этот город в возрасте шести месяцев на маминых руках. Когда ему представлялась возможность рассказать о своей жизни, он неизменно говорил Йезаду: «Моя семья была вынуждена все оставить и бежать из Пенджаба в 1947 году. Благодарить за это, конечно, надо отважных британцев, которые отказались от своей ответственности за Индию и бросили нас на произвол судьбы».
Иногда, слушая рассказы Капура о сорок седьмом годе, Йезад думал, что беженцы из Пенджаба, конечно, определенного возраста, похожи на индийских писателей, пишущих о тех временах, о кровавом разделе страны на Индию и Пакистан реалистические ли романы о набитых трупами поездах или романы в стиле магического реализма и полуночной неразберихи. И те, и другие не могут остановиться, когда начинают описывать ужасы раздела: резня и поджоги, изнасилования и увечья, нерожденные младенцы, вырванные из материнских утроб, гениталии, запихнутые во рты кастрированных.
Но такие мысли – никогда не произносимые вслух – неизменно сопровождались укорами Йезадовой совести. Он понимал, что они не могут остановиться, как евреи не могут не говорить о холокосте, не писать, не вспоминать, не видеть кошмарные сны о концлагерях, газовых камерах и печах, о зле, совершаемом обыкновенными людьми, друзьями и соседями, о зле, которое и десятки лет спустя не поддается осмыслению. Что им еще остается, как не говорить об этом снова и снова?
– У нас не было выбора, – повторял Капур, – мы были вынуждены бежать. Так мы оказались в Бомбее. И Бомбей принял нас хорошо. Отец начал с самого начала, с нуля, и добился успеха. Единственный город на свете, где такое возможно.
А потому, утверждал Капур, он любит Бомбей особой любовью, куда более пылкой, чем те, кто родился и вырос в Бомбее.
Та же разница, что исповедовать религию по рождению или обратиться в нее. Для обращенного эта религия не данность. Обращенный сам выбрал себе религию. А потому сильнее верует в избранное им. «Так что вам, Йезад, никогда не понять моего чувства к Бомбею. Оно сродни чистой любви к прекрасной женщине, благодарности за то, что она есть, благоговению перед ее живым присутствием. Я часто думаю о Бомбее как о живом существе. Будь Бомбей действительно женщиной из плоти и крови, крови той же группы, что у меня, и с отрицательным резусом – я бы отдал всю кровь, до последней капли, чтобы спасти ей жизнь».
Йезаду частенько приходило в голову, что любовь его работодателя к Бомбею граничит с фанатизмом. Но он понимал, что к этой любви примешивается и тоска по навеки утраченному Пенджабу, по семейным корням. Бомбей как будто воплотил в себе и ту любовь.
Капур коллекционировал книги о городе, старинные фотографии, открытки и афиши, он делился с Йезадом малоизвестными фактами из истории и географии Бомбея, которые обнаруживал во время своих изысканий.
– Знаете, почему я сегодня припозднился? Сейчас увидите.
Он усадил Хусайна на крыльце магазина, чтобы он разглядывал улицу, а не прятался в темном чулане. Взмахивая воображаемой крикетной битой, Капур прошел за свой стол и сделал губами – пок! Удар битой по мячу! И эффектным жестом фокусника извлек из кейса две фотографии.
– Пришлось сломя голову лететь, чтобы перехватить фотографии из частной коллекции, прежде чем до нее дилеры доберутся! – Он пододвинул одну к Йезаду.