– Кто услышит? Вороны? Над нами только крыша.
Джал беспорядочно лупил по потолку. В одних местах куски штукатурки легко отваливались, в других трескались, но не падали. Он остановился, давая передышку плечу, потянулся к еще не поврежденным местам, следуя указаниям сестры.
– Может, хватит?
– Давай еще! Доктор больше гипса снял с папиной ноги!
Наконец она разрешила ему слезть с табурета и оценить плоды его трудов.
– Ну как? Естественно смотрится?
Снизу потолок выглядел намного хуже, чем вблизи. Джала затошнило от вида разрушений, и он молча кивнул.
– Теперь можем взяться за другую сторону.
Табурет поставили на комод, Джал забрался наверх. Работа продолжилась. Куми руководила.
Из комнаты Наримана перешли в бывшую спальню Роксаны, потом в другую.
Комнату матери оставили нетронутой.
– Не будет ли это подозрительно выглядеть? – спросил Джал.
– Нет, – сказала Куми, – что тут подозрительного? Каждый знает, что пути Господни неисповедимы. – И пошла в ванную за ведром и кружкой.
– А нужно это? – спросил Джал. – И так все вполне реалистично.
– Должны быть потеки. Вдруг Йезад захочет проверить? Все должно быть убедительно.
Куми попробовала плеснуть воду в потолок, но только облилась.
– Придется тебе опять залезть на табурет.
Джал щедро плескал воду на изуродованные потолки: Куми сказала, что промокшая мебель и заляпанные полы придадут картине естественность.
Наконец пришло время привести себя в порядок, смыть с волос известковую пыль и приготовиться к завтрашней встрече в больнице, где они расскажут о катастрофе.
Доктор Тарапоре удовлетворенно улыбался, рассматривая рентгеновский снимок: кости отлично срослись.
– Просто замечательно, профессор, с учетом вашего возраста и остеопороза. Теперь о дальнейшем…
Он объяснил Нариману, какие упражнения делать – сидя, только сидя! – шевелить пальцами, горизонтально ставить стопу, поднимать пятку и прочее. Что касается хождения, то на ближайшие четыре недели ограничиться несколькими шагами в день – на костылях.
– Пока что, дорогой профессор, для вас ходьба не является способом перемещения из пункта А в пункт Б. Покажется трудно на костылях – оставайтесь в постели. Но упражнениями не пренебрегайте.
Роксана пожалела, что Куми не слышит, она все боялась, как бы папа не переусердствовал, оказавшись дома.
Наримана повезли в кресле-каталке к мистеру Рангараджану снимать гипс.
– Очень рад познакомиться с младшей дочерью профессора Вакиля. – Рангараджан церемонно пожал Роксане руку. – Следуете ли вы по стопам вашего досточтимого отца, просвещая и формируя умы молодежи?
Роксана покачала головой:
– Я простая домохозяйка.
– Простая? – Мистер Рангараджан был поражен. – Как вы можете так говорить, дорогая мадам? Быть домохозяйкой – важнейшее из призваний, требующее бесчисленных талантов. Без домохозяйки нет дома, без дома нет семьи. А без семьи ничего не имеет значения, все распадается сверху донизу или превращается в хаос. Что, по сути, и есть болезнь Запада. Вы согласны, профессор Вакиль?
– Не думаю, что у Запада есть монополия, – ответил Нариман. – Мы весьма преуспели во всем, что касается несчастных семей.
Мистер Рангараджан засмеялся и попросил Роксану следить за тем, как он накладывает повязку.
– Собственно, бинт кладется восьмеркой, и посмотрите, насколько туго я его стягиваю.
Роксана внимательно следила за действиями Рангараджана, когда появились Джал и Куми, запыхавшиеся и взволнованные, будто проделали долгий и тяжелый путь.
– Какое счастье, что мы нашли тебя, папа. Мы спрашивали доктора Тарапоре, но в приемном отделении нам сказали, что ты уже уехал.
– Что случилось? – спросила Роксана.
– Много чего, – шепнула Куми, – я тебе все расскажу.
– Поскольку тут собрались все члены семьи, то я еще раз продемонстрирую, как накладывается повязка, – объявил мистер Рангараджан.
– Интересно, сколько продлится все это гадхайро, – буркнула Куми по-гуджератски.
Смущенный Нариман решил вмешаться:
– Нам не следует задерживать вас, мистер Рангараджан, вас ждут другие больные. Благодарю вас за помощь.
– Не беспокойтесь…
– Спасибо, всего хорошего, – подвела черту Куми.
Рангараджан явно оскорбился, но взял себя в руки и удалился, пожелав профессору скорейшего выздоровления.
Кресло Наримана вывезли в коридор и поставили к ближайшей скамье у окна.
– Трудно поверить в такое невезение, – начал Джал, – этой ночью…
– Прорвало большую цистерну на крыше, и у нас обвалился потолок, – перебила его Куми.
Она рассказала, как они с Джалом проснулись от грохота и как на них сверху начали падать куски штукатурки, – это и спасло их, потому что они успели выскочить, прежде чем начал рушиться потолок.
– Там были обломки величиной с футбольный мяч, не меньше. Клянусь тебе, папа, тебя Бог бережет. Если бы ты спал в своей постели, тебя просто могло бы убить таким обломком. Я уж подумала, что, может быть, Бог допустил и перелом твой, и переезд в «Приятную виллу», чтобы уберечь тебя от худшего.
– На счастье, воды было не очень много, – вмещался Джал, встревоженный тем, что Богу отводится роль помощника в их коварном спектакле, – видимо, цистерна была неполной.
– Мы перешли в мамину комнату, – заторопилась Куми, – она не пострадала. Единственное безопасное место в квартире.
– Странно, – заметил Нариман, – она же рядом с твоей.
– Кто его знает, – сказал Джал, – возможно, у нас крыша с наклоном и вода в ту сторону не потекла. Или потолок в маминой комнате оказался прочнее.
– Пути Господни неисповедимы, – провозгласила Куми.
Нариман сказал, что не видит смысла тратить время на теологические дискуссии – надо ехать домой и приводить квартиру в порядок. Лично его не волнуют испорченные потолки.
Мысль была дружно объявлена абсурдной: никто не знает, что там произошло, а вдруг что-то еще обвалится. Джал и Куми – здоровые люди и могут убежать при первых признаках обвала, а папа что будет делать?
– Я готов рискнуть, – сказал Нариман.
В конце концов Роксана убедила отца вернуться к ним – еще на несколько дней, пока не разберутся с состоянием квартиры. Куми пообещала прислать папину пенсию, чтобы помочь с расходами.
– Я не хочу доставлять вам с Йезадом новые хлопоты, – противился Нариман.
– Какие глупости, папа, это же не твоя вина, – возразила Роксана.
– Воля Бога не может быть ничьей виной, – сказала Куми.
Джал покатил кресло в выходу, а Нариман отметил про себя, что у Куми появляется дурная привычка обременять Бога слишком уж большой ответственностью…
«Что не хорошо ни для Бога, ни для нас».
Йезад не проявил никаких эмоций, услышав вечером про обвалившийся потолок. Было у него подозрение, что Джал и Куми не заберут чифа домой в тот день.
Роксана запротестовала – не виноваты же они, что прорвало цистерну.
– Куми сказала: воля Бога.
– Конечно, и Бог действует ей на руку, так? Значит, не зря она все бегает в храм огня и дает Богу взятки сандаловыми курениями. Может, и я мог бы повлиять, если бы почаще в храм ходил…
– Как было бы хорошо, – с чувством сказала Роксана, – и детей бы водил, подношения бы делали…
– Да пошутил я, – оборвал ее Йезад.
У Роксаны вытянулось лицо.
Они помогли Нариману встать, помогли ему установить костыли, и с помощью Йезада он сделал первые шаги. Медленно одолев расстояние фута в четыре от дивана до кресла, Нариман опустился в кресло и перевел дух.
Дети захлопали в ладоши.
– Маленький шажок для дедушкиной ноги – большой скачок для дедушки! – откомментировал Мурад.
– Совершенно верно, – выдохнул Нариман.
– Ну и как, чиф?
– Нормально.
– Больно? – спросила Роксана, заметив страдальческое выражение на лице отца.
– Чуть-чуть. Но иначе и быть не могло.
Нариман сидел в кресле до самого обеда, тогда кресло придвинули к столу, чтобы он мог поесть вместе со всеми.
В честь первых шагов Наримана Роксана приготовила дхандар-патио – к сожалению, без рыбы. За пару мелких помфретов торговец запросил сто тридцать рупий. Девяносто она дала бы, сэкономив на чем-то другом, но сто тридцать… А мошенник уперся: с чего это он будет уступать, свежая рыба, народ берет ее, не торгуясь, да что тут толковать, нынче в Бомбее у людей полно дурных денег! Вот и пришлось делать рыбное блюдо без рыбы – бедный получается праздник.
– Я смотрю, Роксана, ты никогда не пользуешься бабушкиной посудой, которую я тебе на свадьбу подарил, – сказал Нариман.
– Конечно, не пользуюсь, папа, такая дорогая посуда, старинная, хрупкая.
– Разве это резон, чтобы держать ее в буфете? Я тоже стар и хрупок, Джал и Куми хотели и меня держать под замком. Так жить нельзя. Надо пользоваться этой посудой.
– Я же никогда не смогу восстановить дорогой сервиз, если что-то разобьется, верно?
– Люди тоже разбиваются, и это тоже невосстановимо. Неужели посуда ценнее человека? Остается только радоваться воспоминаниям.
– Слова философа. Объясните ей это, чиф!
– Не поощряй папу. Зачем говорить такие вещи, когда мы отмечаем его выздоровление? Это не к добру.
– Отчего же не к добру? – мягко возразил Нариман. – Есть только один способ одолеть скорбь жизни – смех и радость. Достань красивую посуду, переоденься понарядней – не надо ничего беречь, нет смысла. Где хрустальная ваза и чаша с розами с твоей свадьбы? Где фарфоровая пастушка с ягненком? Выставь все, Роксана, и наслаждайся красивыми вещами.
– Какие глупости, папа. Это как на твоем дне рождения – когда ты заставил Куми делать двойную работу!
Напоминание погасило улыбку на лице Наримана. Будто целый век прошел с того дня – два месяца назад, когда он еще был в состоянии стоять, самостоятельно одеваться, ходить в туалет, выходить на прогулку. До падения, до кошмара с Джалом, Куми и стульчаком, с лежанием в постели, когда от него воняло, когда его била дрожь и мучили страхи.