– И не ради того, что живете в его квартире, которая вам и достанется, – дополнил Йезад.
Глаза Роксаны осуждающе блеснули.
– Мистер Умник думает, что ему все известно, – парировала Куми, – приходит сюда со всеми этими «а вы уверены», «остальные деньги» и так далее. Давай-ка я расскажу тебе про квартиру, Рокси, раз уж твой муж…
– Не надо ссориться! – взмолился Джал.
– Не перебивай! Он затеял разговор, пусть теперь услышит всю правду! Тебе известно, что пятнадцать лет назад папа купил вам квартиру? Так вот, он заодно сходил к владельцу «Шато фелисити» и эту квартиру записал на нас с Джалом. В совместное владение.
Куми победоносно оглядела поверженных противников.
– Какой дурак, – пробормотал Йезад.
– Ты слышала? – взвилась Куми. – Твой неблагодарный муж папу дураком назвал!
– Слышала. Но даже называя его дураком, Йезад относится к нему с большей любовью, чем вы с вашими заботливыми словесами.
– Ну давай, защищай его! Твое право! Но мне в моем доме диктовать не смей! Потому что это моя квартира, моя и Джала, вот так! И потолки мы будем ремонтировать, когда нам будет удобно, разве что у вас найдутся деньги на ремонт. Папа вернется сюда, когда мы того пожелаем.
– Значит, так? – тихо сказал Йезад. – Выгоняете его из собственной квартиры?
– Не перевирай мои слова! Никто его не выгонял! Доктор Тарапоре сказал, что депрессия требует…
– С этим все ясно, – оборвал ее Йезад, сжимая в руках трость и поднимаясь с кресла. – Так что сказать чифу?
– Прошу тебя, скажи ему, что мы в ближайшее время сделаем ремонт, чтобы он смог вернуться, – попросил Джал.
…Брат так редко приходил в ярость, что на некоторое время Куми онемела. Казалось, будто нарушился сам порядок вещей.
– В чем смысл? – выкрикивал Джал, мечась по комнате. – Зачем было заставлять меня идти к Эдулю за молотком? Зачем ты разворотила потолок? Ты могла давно сказать им, что мы выгоняем папу вон!
– Я хотела, чтобы папа уехал от нас, – тихо сказала она наконец, – но только цивилизованно. Без скандала, без развала семьи.
– Тебя это совершенно не волновало! Тебе наплевать на семью! Ты не желала с папой нянчиться, потому что нянчилась со своей злобой. Тридцать лет я тебя умолял забыть, простить, примириться.
Джал шагал по комнате, то воздевая руки к потолку, то заламывая их в отчаянии.
– Оглядись по сторонам, посмотри, чего ты добилась!
Куми осмотрелась, в надежде послушанием успокоить брата, увидела пыль и отбитую штукатурку. Она подняла глаза к изувеченному потолку, и ее передернуло. Впервые у нее заныло сердце от вида разгромленного дома.
– Не смей отворачиваться! Ты сказала, что хочешь увидеть дом в руинах, так смотри! Довольна? Погубленный дом, погубленные отношения с нашей единственной сестрой!
Внезапно истерические крики прекратились. Охваченный невыносимой тоской, он рухнул в кресло и закрыл лицо руками.
Куми тихонько присела рядом, глядя на брата, думая о Роксане. Их куколка-сестричка… как они ее любили, с ума сходили по ней, брали ее с собой, куда бы ни пошли, на прогулки по Марин-Драйв, в кино, в Висячие сады… и как она льнула к ним в те далекие детские годы…
Что осталось теперь от этой любви? Страшная усталость навалилась на Куми, глаза защипало от слез.
Услышав ее всхлипывания, Джал отнял руки от лица.
– Что с тобой?
– Ничего.
Слезы покатились по ее щекам.
Ее чувства никого не волнуют, шептала она, сколько гадостей ей пришлось выслушать, Йезад обвинил ее в том, что она обкрадывает папу, и это после всего, что она делала для папы, столько лет, столько лет…
Йезад прислонил трость к стене в углу за диваном и спросил тестя о его финансовых делах. Простые и ясные вопросы, но Нариман сбивался, путался и ни на один не мог ответить толком.
– Что вы говорили о деньгах на вашем счете?
– Я не помню.
– Куми утверждает, что у вас нет никаких денег. И квартиры тоже нет.
Резкость его тона испугала Роксану.
– Ты не волнуйся, папа, ты же знаешь, какие глупости она иногда говорит.
– Лично я по горло сыт ее оскорблениями, – заявил Йезад. – Больше мы туда не пойдем. Во всяком случае, пока она не извинится. И тебе я запрещаю ходить к ним.
– Но зачем бедного Джала обижать? – жалобно спросила Роксана. – Он же дурного слова не сказал…
– Если бы он меньше вертел свой аппарат, а проявил бы больше мужества, так его сестра вела бы себя пристойно.
– Только не ссорьтесь, прошу вас, – умоляюще сказал Нариман. – Объясните мне, чем Куми так расстроила вас?
Ему рассказали.
– Это правда?
– Может быть, – слабо улыбнулся Нариман.
– Если вы перевели квартиру на их имя, то вы должны это знать.
– Прошло столько лет. Несчастные дети, им так много пришлось пережить. Возможно, я что-то и подписал.
– Очень глупо с вашей стороны.
– Не понимаю.
– Все очень просто: вы утратили юридическое право на квартиру. Теперь оспорить это можно только через суд.
Нариман отвернулся лицом к стене и собрался с мыслями.
– Им, может быть, приятно некоторое время отдохнуть от меня. Но вы что, считаете, что меня навсегда выставили вон?
– Единственный способ проверить – это позвонить в дверь и посмотреть, примут ли вас.
– Ты не волнуйся, папа, они просто тянут время. Хотят, чтобы ты возвратился совершенно здоровым – им так легче будет.
Она отправилась разогревать обед, Йезад пошел за ней.
Капризная плита не желала зажигаться. Йезад отключил газовый баллон, забрал у Роксаны зажигалку и прочистил горелку.
– Надо найти способ перехитрить Куми и Джала, – говорил он. – На самом деле это теперь война умов.
– Но если они не собираются взять папу обратно…
Горелка пыхнула огнем.
– Черта с два. Не выйдет. Раз они играют в эту игру, так придется и нам. Они выкидывают его к нам, а мы выкидываем его обратно к ним.
– Папа не футбольный мяч. Я не играю в такие игры.
– Тебе и не надо. Играть буду я.
Он продолжал щелкать газовой зажигалкой, выбивая из нее снопы искр.
Роксана выхватила зажигалку из его рук и со стуком припечатала к столу.
– Я тебе прямо говорю: если ты выставишь папу, можешь считать, что выгнал и меня.
Ультиматум застал его врасплох.
– Вот как? – сказал он после паузы. – Так мало я значу для тебя, так мало семья значит для тебя?
– А папа что, не семья?
Рассудив, что нет смысла спорить о дефинициях, Йезад покинул кухню, уселся за стол и стал играть с тостером, снова и снова нажимая и отпуская рычажок. Как все запуталось в его жизни, думал он, хоть бы Капур начал планировать свою избирательную кампанию, до выборов всего три месяца. Обещанное повышение, по крайней мере, позволит решить денежные проблемы.
– Пружину сломаешь, папа, – сказал Джехангир.
Йезад вздохнул и отодвинул тостер, как раз когда Роксана поставила на стол кастрюлю, нарезала хлеб и положила по ломтю перед каждым прибором. Оставшийся, шестой, положила на тарелку Йезада и позвала мальчиков.
– Что на обед? – осведомился Мурад.
– Ирландское рагу. – Мать наполнила его тарелку картошкой с луком и подливкой.
– А где баранина? – поинтересовался Мурад.
– Хороший вопрос, – ответил Йезад, – видимо, в Ирландии пасется.
Он обмакнул кусочек хлеба в подливку и принялся за еду.
Джехангир последовал примеру отца и объявил, что рагу потрясающе вкусное.
Мать улыбнулась, раскладывая рагу по тарелкам. Когда она взялась за тарелку Наримана, тот после первой же ложки остановил ее – мне больше не надо. Спасибо.
– В чем дело, чиф? Не нравится постный обед? Поешьте, чтобы не огорчать нашу маленькую Рокси.
– Прошу тебя. Папа и без того расстроен.
– Скоро еще больше расстроится. Скоро можем оказаться на хлебе и воде.
– Прекрати. Как можно быть таким бесчувственным?
Нариман поднял руку.
– Я заслужил все, что Йезаду хочется сказать. Вы страдаете от моей недальновидности. Действительно, было глупо с моей стороны записать квартиру на них.
Он размял картофелину на тарелке и продолжал, не поднимая глаз:
– Поколениям студентов я преподавал «Лира», но для себя так и не извлек урок. Что ж я за учитель, если к концу жизни не стал умнее, чем в молодости?
– Что такое «лир»? – заинтересовался Джехангир.
Нариман проглотил картошку.
– Так звали одного короля, который наделал много ошибок.
– Не ты повинен, папа, в поведении Джала и Куми. Твой поступок только доказывает твою доброту и доверчивость.
– Доброта и доверчивость не дают человеку крышу над головой, – буркнул Йезад.
– Не беспокойся, этот Лир уедет к себе домой, – сказал Нариман. – Я знаю Куми – придет время, и она заберет меня.
Никто не ответил.
Потом Мурад спросил, есть ли еще хлеб.
– Ты получил свою порцию, – сказала мать.
– Но у меня еще осталась подливка.
Роксана подала ему свой ломтик, но Йезад ткнул в него пальцем, потребовал, чтобы Мурад вернул хлеб матери, и подвинул ему свой кусок.
– Нет, папу нельзя лишать хлеба, – возразила Роксана, – он должен ходить на работу, чтобы деньги в дом приносить.
– А маме нужны силы, чтобы судно подносить! – И он перебросил хлеб на тарелку Мурада.
Мурад вышел из-за стола.
Роксана сказала, что если так пойдет, то скоро никто и не вспомнит про баранину – дети будут сыты детскими выходками их отца.
Он подождал, пока мальчики уберут со стола, и пошел обуваться.
– Ты куда? – спросила Роксана.
– Да никуда.
Дверь захлопнулась. Прикрыв рот рукой, Роксана не сводила глаз с розочек на скатерти. За пятнадцать лет семейной жизни он впервые так повел себя.
– Не мучайся, – тихо сказал Нариман. – Беднягу одолевают заботы. Решил немного погулять, прийти в себя. Мне это всегда помогало.
– Ох, папа, разве становится легче от того, что говоришь гадости, выходишь из себя?
– Что ему остается? Он не святой – мы все не святые.