Она улыбнулась в темноте и отважилась задать вопрос:
– Ты там… молился?
– Конечно, нет.
Роксана не поверила.
Эпифания замедленного действия, которой так ждал Йезад, не состоялась. Он каждый день всматривался в Капура, выискивая знаки того, что план работает на манер капсулы замедленного действия, постепенно пробирающейся по пищеварительному тракту его ума.
И каждый день приносил разочарование: босс входил, обозревал своих оленей и удалялся в офис. Выглядел грустноватым и больше не приглашал Йезада в офис после закрытия магазина.
Потом однажды утром, примерно за неделю до Рождества, Капур явился намного позднее обычного – чуть ли не в полдень. Йезад поинтересовался, что его задержало.
– Задержало? – Капур посмотрел на часы. – Верно, я сильно припозднился. Не знал, что буду так долго добираться городским транспортом. Я ведь наконец машину продал.
– Электричкой ехали?
– На такси, – несколько смутился Капур. – Хотя на самом деле собирался сесть на электричку.
И стал подробно рассказывать странную историю, приключившуюся с ним: пошел на станцию, желая стать одним из миллионов, как скот набивающихся в вагоны. Но сесть в поезд ему никак не удавалось, один раз оказался в самой гуще толпы и рассчитывал, что влезет в вагон, но какая-то центробежная сила отшвырнула его в сторону, и он опять остался на платформе.
– Бывает, – кивнул Йезад.
– Больше часа потратил и плюнул. Но завтра сделаю следующую попытку. Я думаю, это вопрос практики.
С сожалением посмотрел на неиспользованный билет и выбросил его в мусорную корзину.
Йезад поинтересовался, почему Капуру вдруг захотелось ездить на электричке.
– Это философское решение – мы с вами как-то говорили об этом. Хочу принимать все, что город требует от меня. Смешаться с народом, стать частицей в массе тел, заполняющих улицы, поезда и автобусы. Стать частицей органического целого, имя которому Бомбей. Это и будет моим искуплением и спасением.
«К вопросу о вере Виласа в силу искусства, в своих актеров и в эпический реализм, – подумал Йезад. – Бедный Капур, с головой ушел в свои фантазии. В свою риторику. В которую искренне верит, но которая в конечном счете ничего не решает. И это – самое печальное».
– Я все спрашиваю себя: почему я сегодня потерпел неудачу? Дух стремился к успеху, сто процентов! Может, плоть не так этого желала? Испытывала отвращение к потным телам, грязной, вонючей одежде и намасленным волосам? Может быть. Но я все преодолею, я сяду в этот поезд.
Йезад с беспокойством подумал о повышенном давлении босса, но понадеялся, что тому скоро надоест поездная идея, он очнется и купит себе новую машину.
Но на другой день Капур притащился в магазин растрепанный и хромая. Он повалился на стул, быстро подставленный ему Хусайном. Йезад взял кейс из его рук. Хусайн налил чаю в блюдечко и поднес к его губам.
Капур раздраженно оттолкнул его руку и взялся за чашку.
Отхлебнув чаю и немного придя в себя, он начал рассказывать:
– Помните, я вам как-то давно говорил, что стал свидетелем чуда, когда человека с платформы втащили в вагон другие пассажиры, которые сами висели, ухватившись кто за что. И все-таки они его втащили, сумели потесниться, найти местечко еще для одного.
Прошлой ночью, когда я не мог заснуть, я вдруг подумал, что могу быть тем человеком на платформе. Нужно только довериться окружающим, таким же бомбейцам, как я, – и я попаду в поезд.
Сегодня утром, когда поезд тронулся, я побежал за ним. Сначала это было легко, пока поезд еле полз. С вагонов опять свисал народ, каждый старался протиснуться внутрь, и понемногу все как-то устроились, держась за ручку или за поручень. А я все бежал рядом с поездом, хотя дыхания уже не хватало. Я протянул руку, мне сделали ответный жест – не то приветственный, не то отпихивающий. Я не понял. Протянул обе руки, чтобы не решили по ошибке, что я просто машу, прощаясь с кем-то.
Мистер Капур смолк, скорбно уставясь в чашку.
– Никто мне не помог, Йезад. Ни один человек не протянул мне руку. Все смотрели на меня как на чужого. Ну хорошо, я им действительно чужой. Но я же тоже бомбеец, свой брат, разве нет? Но они смотрели сквозь меня, а кое-кто развеселился, они переглядывались, будто приглашая друг друга посмеяться.
Капур допил чай и отдал чашку Хусайну.
– Со мною чуда не случилось, Йезад. Я споткнулся и упал у самого края платформы. И взял такси.
Капура отвергли, и это сломило его. Он сидел у входа как инвалид, ожидающий, когда ему приготовят постель.
– И вот я думаю, – тихо сказал он наконец.
– Да? – Йезад ожидал, что Капур признает: не надо было продавать машину.
– Уже в такси я спросил себя: почему меня бросили на платформе?
«Потому, что поезд был набит битком, потому, что те люди не знали, какой романтической чушью забита твоя голова», – подумал Йезад.
– Трудно сказать, – произнес он вслух.
– Нет, не трудно. Достаточно взглянуть на меня – на мою одежду, обувь, прическу. Ну, давайте. Скажите мне, как я выгляжу?
Йезад оценивающим взглядом окинул творение рук дорогого парикмахера, перевел взгляд на открытый ворот тонкой льняной рубашки, качества которой не могли скрыть даже измятость и перепачканность после железнодорожного приключения. Это относилось и к безупречного покроя брюкам из легкой натуральной ткани. И, наконец, итальянские мокасины, мягкая кожа которых блистала самодовольным превосходством.
– Ну? – теряя терпение, спросил Капур.
– Мой вердикт – стильно и классно.
– Именно. И в этом проблема. Моя внешность просто кричит: я не такой, как вы! У меня с пассажирами столько же общего, как у инопланетянина. С чего они должны в своих объятиях внести меня в вагон, если я изо всех сил стараюсь дать им понять, насколько я выше их?!
Капур поклялся исправить этот дефект. Отныне он начинает покупать себе одежду не в кондиционированных универмагах, а на уличных развалах Грант-роуд и Гиргаума – курты-пайджамы, плохо скроенные широкие штаны и бушетки с короткими рукавами, которые режут под мышками. И никаких носков и туфель – сандалии того типа, который не мешает бомбейской грязи залеплять ногти.
– Ноги моей больше не будет в салоне синьора Валенте! Обойдусь услугами уличного цирюльника на Кхетвади. Когда он обкорнает мне волосы, я посмотрю, подберут меня с платформы или нет!
– Когда же завершится ваше преображение? – не утерпел Йезад.
Капур сосчитал на пальцах.
– Через девять дней. Сразу после Рождества.
Он встал и решительно направился в свой офис.
– Между прочим, – заметил Йезад, – иногда дешевые тряпки тоже классно смотрятся. Будете составлять себе новый гардероб, подбирайте, что плохо на вас сидит.
Но Капур уже обрел обычную уверенность в себе и на уколы реагировал примерно как подушечка для иголок.
– Учту, – сказал он, остановился и повернул к витрине.
Глава 17
Ежевечерне дом от подвала до крыши оглашался звуками скандала в квартире Мунши. Скандал начинался, как только мастер «умелые руки», возвращался домой с инструментами, продолжался за семейным ужином и длился, пока муж с женой не заснут.
Эти ссоры удивляли и огорчали Джала, поскольку, когда Эдуль приступил к работе над потолками, Манизе была просто счастлива за мужа. Весь дом знал, что она чувствует себя виноватой за то, что запретила мужу применить свой талант в квартире.
Однако объем нынешнего заказа намного превышал те мелкие починки, которые доверялись Эдулю; теперь он целыми днями пропадал на работе, и Манизе стала жаловаться, что вечерами сидит одна. Время шло, и ее жалобы становились все горше – что это такое, она прямо как вдова, муж почти не бывает дома!
Эдуль по секрету поделился с Джалом, заверяя, что нет причин для беспокойства, на укоры Манизе он отшучивается: пока слышится стук его молотка, ей должно быть ясно, что она – гордая обладательница счастливого мужа.
– Все в норме, – твердил он Джалу.
Джал, однако, подозревал, что его дела совсем не в норме.
Подозрения подтвердились в тот день, когда в квартире Мунши открылись полномасштабные военные действия.
– Ты думаешь, я не догадалась, что происходит наверху? – вопила Манизе. – Ты там с этой незамужней женщиной! Ее братец, сводник этот, уходит на прогулку, а тебя оставляет с инструментами! Как удобно!
– Тише, тише, соседи услышат, – умолял Эдуль.
– Пускай слышат! Все лучше, чем их хиханьки за моей спиной и разговорчики насчет мужа, который работает на Куми. Распутная дрянь, в женатого мужчину вцепилась!
– Как ты можешь ревновать к Куми? Ты только глянь на нее – плоская как доска, что спереди, что сзади. А у тебя такая славная попка, да и…
– Тише, идиот! Хочешь дать соседям полное описание? Почему бы не раздать им мои фотографии в голом виде?
Когда Эдуль явился на следующий вечер, Джал сразу увидел, что кураж его исчез. Ящик с инструментами, которым он обычно горделиво помахивал, висел, как маятник сломавшихся часов. Робкая улыбочка сменила важность мастера «умелые руки». За приветствиями и обязательным «чемпион!» Эдуля последовало неловкое молчание.
– Ты, наверное, слышал вчера мою Манизе? Она была расстроена, – будто между прочим спросил Эдуль.
– Правда? Нет, мы ничего не слышали. Как она сегодня, пришла в себя?
– Чемпион. Маленькое недоразумение, женщины не понимают, что такое починка и ремонт.
Он щелкнул замком, крышка ящика отскочила, звякнули инструменты под руками Эдуля. Он сложил губы дудочкой, стараясь изобразить легкомысленное насвистывание, но мелодия скоро приобрела меланхолическое звучание.
То был вечер, которого так нетерпеливо дожидался Джал: Эдуль должен был приступить к штукатурным работам. Но «умелые руки» никак не могли заставить себя взяться за дело. Нетронутый мешок штукатурного гипса приткнулся у входной двери.
От вечерней прогулки пришлось отказаться. Джал решил не выходить из дома в надежде опровергнуть таким образом обвинения Манизе в сводничестве. Ему хотелось бы поговорить с ней напрямую, пригласить ее посмотреть, как трудится ее Эду, чтобы убедилась, что ничего предосудительного не происходит.