– Да-да, как мило. Передай брату наши поздравления. И скажи маме спасибо от нас.
Она принимает коробку как должное и быстро выпроваживает меня.
Радуясь, что так быстро отделался, я перехожу к двери напротив, надеясь, что не задержусь и там. Но доктор Фиттер, открыв мне дверь, не дает мне представиться, а сразу расплывается в улыбке и тянет за руку в дом.
– Знаю, знаю, кто ты, молодой человек! Ну зайди, зайди же на минутку! Техми, Техми!
Из глубины квартиры доносится голос:
– Ну что там еще, Шапурджи, как я могу вовремя подать тебе обед, если ты поминутно отрываешь меня?
Продолжая ворчать, она тяжелым шагом выходит на веранду с ножом в руках, которым, видно, крошила зелень, судя по налипшим зеленым крошкам.
– Боже мой, у нас внук Наримана, а ты мне ничего не говоришь?
Она кладет нож на чайный столик, вытирает о юбку руки и щиплет меня за щеку. От ее пальцев пахнет кориандром. Я снимаю салфетку и вручаю джалеби, повторяя мамины слова.
– Мураду уже восемнадцать, – она забирает у меня поднос, – подумать только! А сколько же тебе?
– Четырнадцать. Пятнадцатый пошел, – отвечаю я.
Доктор Фиттер улыбается:
– Новое поколение, готовое править миром. Надеюсь, вы сделаете его гораздо лучше, а? Садись, расскажи про школу.
Он беседует со мной, миссис Фиттер уносит сладости. Я немножко беспокоюсь из-за подноса – не забыла бы вернуть! Доктор тем временем рассуждает о том, как хорошо, что наша семья живет в квартире профессора Вакиля.
– Слишком долго в том доме была пустота. Отсутствие… Очень тяжело сложилась жизнь твоего дедушки. Я до сих пор помню тот день, когда он спустился вниз поговорить со своей девушкой, – на нем тогда одно полотенце вокруг пояса было надето.
Он посмеивается при воспоминании. Я понимающе киваю и стараюсь вытянуть из него что-нибудь еще.
– Родители всегда говорят, что вы очень помогли дедушке.
Он мотает головой:
– Самое меньшее, что мы могли сделать, старший офицер Масалавала и я. Но даже без полицейского расследования сколько слухов пошло – что это было: двойное убийство, двойное самоубийство, просто несчастный случай?
Я чувствую, как кровь отливает от моего лица, и надеюсь, что доктор этого не замечает.
– Слухи – часть человеческой жизни, – щеголевато произношу я, довольный тем, что вовремя вспомнил фразу.
– Ты прямо как профессор Вакиль, – смеется доктор, – он бы то же самое сказал. Конечно, люди не виноваты, обстоятельства выглядели подозрительно.
Миссис Фиттер возвращается за ножом и, услышав, о чем идет речь, укоряет мужа:
– Что с тобой, Шапурджи, зачем ребенку знать такие вещи?
– Какой он ребенок, ему пятнадцатый год пошел. А твоя бабушка – как ее звали?
– Ясмин.
– Вот-вот. Ее предсмертные слова еще больше осложнили дело.
Я затаил дыхание.
– Вы сами слышали?
– Конечно, слышал. И помню так, как будто это вчера было. Выбегаю на улицу, когда они обе упали, потом прибегает Масалавала… Эта девушка-католичка – как ее звали?
– Люси.
– Верно. Она сразу скончалась. А твоя бабушка была в сознании, даже сумела выговорить несколько слов. И все домыслы начались из-за одного слова – что она сказала: «он» или «мы»?
– А вы что думаете? – смиренно спросил я.
– Я-то знаю, что она сказала. Она сказала: «Что мы наделали!» Но вокруг столпились и другие. Кому-то послышалось: «Что он наделал», – и отсюда пошли обвинения в адрес Наримана.
Доктор отмахивается в знак того, что не верит этому.
– Люди не дают себе труда подумать. Последняя жалоба, сожаление о неудачном браке, об их загубленных жизнях – вот что это было.
– А как получилось, что они упали? – спрашиваю я.
– Единственное, что я знаю: и Наримана, и Ясмин, и Люси – каждого вела своя судьба. Что каждому на роду написано. И больше ничего. И не бывает больше ничего.
Миссис Фиттер возвращается с подносом, на котором высится аккуратная горка сахара. Я благодарю ее и набрасываю на поднос салфетку с павлинами. Фиттеры вдвоем провожают меня до двери и берут слово, что я снова приду к ним.
На кухне я отдаю поднос маме, которая радуется, что ее дар принят с благодарностью: сахар прислали.
– Это, конечно, миссис Фиттер? – уточняет мама, и я кивком подтверждаю ее догадку.
Я ухожу в свою комнату и ложусь на кровать. Я обдумываю все, что понемногу узнавал про дедушку, Люси и бабушку. И все же картина неполна. Нечто вроде странной головоломки неопределенного размера. Всякий раз, когда мне кажется, что я ее закончил, обнаруживаются новые фрагменты. И головоломка опять меняется, картинка приобретает чуть иные очертания.
Мои старые пазлы, в том числе и любимое озеро Комо, все еще сложены на полке. И книги Инид Блайтон, которые я не могу заставить себя раскрыть. Никак не пойму, что в них когда-то меня так увлекало. Пустая трата времени – вот что я думаю о них сейчас.
Я спрыгиваю с кровати, собираю все это барахло в большую коробку и тащу в коридор, где дядя Джал складывает старую одежду, обувь и посуду для благотворительной кампании тети Дейзи и БСО. Мой вклад в благотворительность – книги и пазлы – отправляется на самый верх.
Теперь есть только одна головоломка, над которой стоит ломать себе голову.
…Отец принял в конце концов решение насчет священных картинок. Наверняка посоветовался с друзьями из Ортодоксальной лиги. Пришел с собрания и объявил, что незороастрийским изображениям нет места в доме истинных парсов, ибо они мешают вибрациям авестийских молитв.
– Неудивительно, что в этом доме столько ссор и споров. Как только изображения будут удалены, мои молитвы сделаются эффективней. К Мураду придет понимание.
Он сказал, что от картинок следует избавиться должным образом, в соответствии с зороастрийской традицией уважения всех религий, которая, как он мне объяснил, восходит к Киру Великому, основателю династии Ахеменидов. Когда он завоевал Вавилон, он освободил евреев, которые пребывали там в пленении, и даже помог им заново воздвигнуть их Храм, чем заслужил себе титул Помазанника Божия в еврейской Библии.
– Мы упакуем картины вместе с цветами и пожертвуем их морю, Аван Йязату, на вечное хранение.
Отец послал меня купить цветов – в виде гирлянды, уточнил он. Упаковал картинки в оберточную бумагу и обвязал пакет гирляндой, получилось вроде ленты из бархатцев.
Я пошел с ним на Чаупатти. Мы долго шли по пляжу, пока не нашли местечко с плотным песком и тихо набегающей волной, которая, чуть пенясь, ластилась к нашим ногам. Прилив закончился, волны устали. Зато громко кричали чайки, надеялись, что мы принесли нечто съедобное.
Отец приложил пакет ко лбу, протянул мне, чтобы и я сделал так, и передал пакет в надежные объятия Аван Йязата.
Потом мы сидели на песке, смотрели на горизонт, где солнце медленно уходило в воду. Сидели молча, отец – с его тайным бременем, я – с бесчисленными вопросами, прочно замкнутыми в моей голове. Мне хотелось сказать отцу, что я его все еще люблю, но не могу понять того нового человека, которым он стал. Мне больше нравился отец, когда он шутил, мог быть и дурашливым, и саркастичным, мог разозлиться, а через минуту уже смеяться, умел быть нежным и упрямым, вполне мог отстоять свои взгляды, не хватаясь ежеминутно за религию. Мне хотелось расспросить отца о его детстве в «Джехангир-паласе», опять послушать его рассказы про соседей и друзей, с которыми он играл в крикет, про школу и учителей, особенно про учителя гуджератского языка, которого они звали Айо, и про другого, из Мадраса, прозванного Вада из-за его смешного акцента.
О многом я хотел спросить отца и многое сказать ему – о том, что заполняло мой ум, когда я бывал один. Но когда отец был рядом, слова не шли.
Мимо пробежали дети, песок полетел из-под их ног. Разносчик сахарного тростника помедлил около нас, но отец покачал головой, и он побрел дальше по пляжу.
– Пошли? Солнце зашло – время для айвисрутхрем гех. Я должен прочитать ее до ужина.
Я посмотрел на отступающие волны, ища взглядом пакет с картинками и цветами. Его нигде не было. Мы зашагали через пляж к дороге, мне нравилось ощущение попеременного погружения ног в рыхлый песок и напряжения, с которым они высвобождались.
Отец принял менструальное законодательство. По крайней мере, так сформулировал этот шаг Мурад.
Закон гласит, что мама вообще не должна входить в гостиную в период месячных. В эти дни она будет спать в пустующей комнате и держаться подальше от кухни. Пищу ей будет носить повариха.
Суннита, приходящая к нам на полдня убирать, мыть посуду и наводить порядок в ванных, во время менструаций не будет появляться в доме. Следить за менструальными циклами Сунниты поручается маме, которой кажется, что это вообще-то неудобно.
– С ума съехал, – говорит Мурад, – и прямо в бездну религии.
Отец не обращает на него внимания. Он дал все указания и теперь уходит к себе. Мама идет следом, пытаясь урезонить его.
– Ты же никогда не верил в эти вещи! Почему вдруг?
– Потому, что это правильный путь. Стандартная процедура в ортодоксальной семье.
– Насчет ортодоксальных семей можешь у меня спросить, Йезад, так было заведено в семье моей матери. Но ни тебе, ни мне это никогда и в голову не приходило.
– Прежде я был невежественен. А теперь я изучил нашу религию, я посещаю лекции ученых людей.
Они не подозревают, что я слышу их разговор. Я, как всегда, все вижу и слышу. И временами меня охватывает такая тоска, что хочется заткнуть уши.
Отец собирается вышвырнуть Мурада из дому, если тот не будет жить по его правилам. Мама советует не прибегать к угрозам, которые он не сможет привести в действие.
– А вот увидишь, – отвечает отец. – Если твой сын не перестанет безобразничать с этой девицей, то вы увидите, и ты, и он.
Она в слезах кричит, что ему легко говорить такие ужасные вещи.
– А я его мать, я девять месяцев носила его в утробе и в муках родила на свет. Можешь просто убить меня, если собираешься выгнать из дому мое дитя.