Вмешивается дядя Джал – и ситуация делается еще хуже. Дядя Джал предлагает поселить Мурада в его части квартиры – в его комнате, подальше от отца. Пусть поживет с дядей Джалом, пока все не утихнет, пока не разрешится кризис и Йезад с Мурадом не научатся ладить друг с другом.
– Так ты для этого уговаривал нас переехать сюда? – кричит отец. – Чтобы иметь возможность вторгаться в нашу жизнь? Чтобы получать удовольствие, вбивая клин между отцом и сыном?
Дядя Джал пытается указать отцу на нелогичность обвинений.
– Я же как раз обратное стараюсь сделать, Йезад. Ты хочешь выгнать сына, а я хочу сохранить его для тебя, до той поры, когда будете готовы восстановить дружеские отношения.
– Занимайся своими делами! – рявкает отец и уходит готовиться к вечернему курению ладана.
Мама в одиночестве терзается из-за нескончаемого раздора в семье. Мне она признается, что в последние дни нашей жизни в «Приятной вилле» дедушка пытался предостеречь ее от переезда в «Шато фелисити», в дом его бед. Теперь она не сомневается, что именно это дедушка пытался сказать ей, а она не слушала.
Отец отмахивается: дом – это всего-навсего кирпич и цемент, а счастливы мы в нем или нет, зависит от нас.
Но маму не переубедить.
– Пусть это будет тебе уроком, Джехангу. Слушайся советов старших. Когда мы становимся взрослыми, нам кажется, что мы все знаем. Мы полагаем, что у старых людей с головой не все в порядке. Слишком много гордыни мы в себе накапливаем с годами. Она-то и губит нас.
Мама без конца корит себя. Она говорит, что ее мучает совесть из-за того, что не все она сделала для дедушки…
Услышав это, отец приходит в раздражение: она помешана на мелодраме, она нарочно искажает события пятилетней давности, когда была в подлинном рабстве у отца.
– Если уж на то пошло, то я тебе скажу – ты всех нас забросила тогда из-за своего отца!
Обвинение ошеломило маму.
– Вот как ты думаешь?
Она обращается ко мне:
– Я забросила тебя?
Я отрицательно качаю головой, а отец говорит:
– Не спрашивай Джехангира, он тогда мал еще был, чтобы понимать, что происходит.
– Мне было девять лет, я все понимал.
– А как же! Ты половины даже не запомнил.
– Спроси, – бросаю я вызов, – спроси! Я все помню.
– А, да всем нам так кажется, – говорит отец.
Но мама убеждена, что дедушка и прожил бы дольше, и был бы счастливее, если бы она продолжала сама ухаживать за ним, а не нанимала чужих людей.
– Пролежни – вот доказательство. Я почти год мыла папу, он лежал чистый и сухой, и все было хорошо. Как только появились сиделки и санитары, появились и пролежни.
– Глупости, – не соглашается отец, – столько лежать в постели – пролежни обязательно будут, кто бы ни ухаживал за больным. Чистое совпадение.
– Ты же сам утверждаешь, что совпадений не существует, – спорит мама. – Ты говоришь, что нет совпадений, есть только перст Божий.
Он машет рукой. Тогда мама снова заступается за Мурада и Анджали, умоляет отца позволить Анджали прийти на праздничный обед, напоминает про дедушку и Люси, про их трагедию и горькую судьбу других.
Чем больше стараться разлучить их, тем сильней они будут противиться.
– Откуда ты знаешь? Найдут себе новых друзей, а этот роман тихо кончится.
– А если не кончится? – спрашивает отец. – А если дело примет серьезный оборот? Еще один гвоздь в гроб общины парсов. И на тебя ляжет ответственность за то, что он вбит.
Достигли компромисса. Отец соглашается позволить Анджали прийти на праздничный обед, но при условии особой перестановки мебели в гостиной. Из мебели сооружается нечто наподобие баррикады на соответствующем расстоянии от молитвенной горки.
Таким образом, снимается главное опасение отца – как бы не осквернили место его молитв. Завтра мы с Мурадом перетащим диван и кресла, передвинем стол – воздвигнем «санитарный кордон», как называет это Мурад.
Дядя Джал говорит мне:
– Было бы приятно и Дейзи пригласить к обеду, правда?
Поняв намек, я бегу к маме, которая соглашается с ходу. Она, как я понимаю, надеется, что дядя Джал и Дейзи перейдут к роману, хотя пока что дядя Джал удовлетворен совместными посещениями концертов и дальнейших шагов не предпринимает.
Вчера мама заказала новые коробки со сладостями: джалеби, сутерфени, барфи, малаи-накхаджа. Их должны доставить завтра утром – ко дню рождения по английскому календарю. Мама хотела послать сладости тете Вили, но отец сказал, что со старой жизнью покончено и нет надобности поддерживать контакты с жильцами «Приятной виллы».
Мы собираемся перед молитвенной горкой. Мама с раннего утра готовила полы, украшая их меловыми рисунками. Она выбрала трафареты с рыбами, поскольку рыбы – символ благоденствия. Белые рыбы с красными глазами.
Дядя Джал сидит у проигрывателя, ожидая сигнала. Как только отец подаст сигнал, он включит «Счастливого дня рождения» в инструментальном варианте. Слова споем мы. Мама входит в гостиную с серебряным подносом, на котором разложены ритуальные предметы. Она ставит поднос на стол и знаком подзывает Мурада.
– С правой ноги! – напоминает мама.
Мурад осторожно ступает среди меловых рисунков, аккуратно ставя ноги между рыб, и улыбается нам. И пока мы поем ему «счастливого дня рождения», он стоит в своей молитвенной шапочке, поддерживаемый спинами двух рыб, которые угождают ему – потому что сегодня день его рождения.
Мама берет с серебряного подноса гирлянду из роз, лилий и жасмина. Мурад наклоняет голову, чтобы мама надела на него гирлянду. Потом она начинает вручать Мураду символы удачи и процветания: листья и орехи арековой пальмы, финики, цветы и кокос. Она окунает палец в серебряную чашечку с киноварью и рисует пальцем длинную вертикальную черту на лбу Мурада – тило. И наконец, высыпав на ладонь немного риса, она прижимает рисинки к тило, чтобы они прилипли ко лбу. Потом осыпает сына рисом, ее руки совершают прелестные округлые движения, будто в танце.
Она долго держит его в объятиях, нашептывая ему в ухо то, чего я не могу услышать. Мы опять поем. Мама делает шаг назад, уступая место отцу.
Отец подходит к подносу, набирает в руку рис и осыпает им Мурада. На подносе лежат новенькие наручные часы – подарок Мураду ко дню рождения. Мама не стала вручать их, предоставив это отцу. Мы в ожидании, не зная, как поступит отец. Мама прикрыла рот рукой, скрывая тревогу.
Отец берется за коробочку, чуть помявшись, ставит ее на место, берет Мурада за левую кисть. Расстегивает ремешок старых часов, откладывает часы в сторону. На новых часах – металлический браслет. Отец осторожно продевает в него руку Мурада, циферблатом вверх, переворачивает руку, чтобы защелкнуть браслет.
Не выпуская руки Мурада из своей, отец поднимает голову и смотрит ему прямо в лицо. Отец и сын смотрят друг другу в глаза. Потом отец кладет правую руку на голову Мурада поверх молитвенной шапочки. Он, видимо, читает молитву. Мурад стоит, не закатывает глаза, не выказывает признаков нетерпения.
Отец забирает у него цветы и арековую листву вместе с орехами, обнимает сына. Мурад обнимает отца.
Мы с дядей Джалом больше не поем – и глупо без конца повторять одно и то же, да и запись кончилась. В тишине мы слышим, что шепчет отец Мураду:
– С днем рождения, сын. Живи долго, будь здоров, богат и очень счастлив.
Мама начинает суетиться вокруг стола, чтоб никто не заметил, как она плачет. Она посылает меня поздравить брата, от которого только что отошел дядя Джал, вручивший ему конверт. В конверте сто и одна рупия. Я знаю, потому что вчера бегал по его поручению в банк за новенькими, хрустящими купюрами.
Я подхожу к Мураду, останавливаясь у меловой рыбы, неуверенный, что он пожелает, чтобы я его обнял. Я протягиваю руку.
– С днем рождения, Мурад.
Он пожимает мне руку и рывком дергает к себе. Я теряю равновесие. Но он вовремя подхватывает и обнимает меня. Мы хохочем.
– Садитесь, садитесь, – торопит нас мама, – сев готов, и его надо съесть свеженьким, чтоб не пристал ко дну кастрюли!
Мы переходим в столовую, Мурад показывает дяде Джалу новые часы, я плетусь позади и вижу, что отец сидит на диване в глубокой задумчивости. Мама задерживается около него. Отец поднимает голову и невесело улыбается.
– Иездаа? Что случилось?
Он качает головой и снова улыбается ей.
– Иездаа, кстати, кухонные часы пора заводить.
– Попозже, – отвечает отец. – Или попроси Мурада.
Дело к вечеру. Компания Мурада уже разошлась, а до обеда еще есть время.
Я сижу в гостиной и смотрю на молитвенную горку, отгороженную баррикадой из мебели. Я представляю себе горку, какой она прежде была, – заполненную безделушками и игрушками, печальными остатками несчастливого детства тети Куми и дяди Джала. Теперь она заполнена священными реликвиями отца. А он так же несчастлив.
Дядя Джал в своей комнате – одевается к обеду. Он с самого утра возбужден ожиданием Дейзи – она сразу приняла приглашение на обед, как только мама позвонила ей.
К моему изумлению, мама выставляет чашу с розами и фарфоровых пастушек. На обеденном столе расставлен фарфоровый сервиз, подаренный дедушкой им с папой на свадьбу. Мама входит с вазой в руках, поглаживает пастушек, проводит пальцем по фестончатому краю чаши.
– Это все дедушкины подарки, – улыбается она. – До чего красивы!
Я согласно киваю. Они напоминают мне о далеких временах, когда дедушка впервые оказался с нами в «Приятной вилле». Когда мой мир внезапно вырос, вобрал в себя сложности и боль. Я думаю о дедушке, который спит на диване рядом со мной, успокаивающе держа меня за руку. Потом я буду держать его руку, когда ему снятся страшные сны. Я вспоминаю о том, как мы с ним слушали скрипку, и о словах, которым он меня научил, и о его рассказах, учивших меня видеть и понимать мир.
– Помнишь, что нам однажды сказал дедушка? – подхватывает мама. – Надо получать удовольствие от этих красивых вещей, чтобы побеждать жизненные скорби.