Преобладающее настроение: выжидательное напряжение. Все знают, что сегодня четвертый день, и чуют приближение кризиса. Поначалу тон задают активные щеголи и молодежь: установка на ехидное веселье на фоне напряженной тишины.
ДОБСАН (обращаясь к Филиппо). Вы принадлежали к личным друзьям Дантона?
ФИЛИППО. Нет. Я присоединился к нему в последние недели на несколько дней…
ФУКЬЕ (ужасно охрип. На галереях еле слышное – да и есть ли оно – передразнивающее эхо). Но как раз это время и было решающим!
ФИЛИППО. Не спорю. Однако вскоре я убедился, что наши взгляды и цели значительно разнятся, и разорвал эту мимолетную связь.
ФУКЬЕ. Между тем факты указывают на то, что вашим атакам в вандейском деле отводилась роль в их заговоре – определенная и оплаченная из-за границы.
ФИЛИППО. О господа. Моя жизнь в вашем распоряжении, но от моей чести руки прочь!
Садится. Невнятный гул одобрения.
ДАНТОН. Ты жестоко ошибаешься, Фи…
Сохраняя молчание, толпа дрогнула – напряглась.
ФУКЬЕ. Вам не давали слова, Дантон!
Первое, очень приглушенное, однако отчетливое передразниванье и хихиканье. Негромкое шиканье, призывающее к тишине.
ДАНТОН. Не давали слова! Так отберите его у меня, давайте! Осмельтесь признать публично, что получили задаток за наши головы!
Толпа понемногу оживляется; ропот: «Набирает ход – тихо, слушайте!», голоса еле-еле повышаются до шепота. После каждой saillie[65] все более распространяющееся, однако пока еще очень сдержанное хихиканье и выражения одобрения.
Не дай себя надуть, Фукье: голова Человека Десятого Августа стоит, как ни крути, побольше тридцати франков!
ЩЕГОЛИ (вполголоса, с тем же общим настроем). Вот-вот – Совершенно верно! – Давай, давай!..
ФУКЬЕ. Вы называете себя Человеком Десятого Августа… (передразниванья становятся смелее и многочисленнее; раздраженное шиканье) но когда суд спросил вас, почему весь период подготовки вы просидели в деревне, а почти всю ночь переворота дома, то в свою защиту вы буквально ничего не…
РОПОТ (стал чуть громче; восхищенный, взволнованный). Ой, что сейчас будет… Начинается! Внимание! – Ты… нет, ты посмотри… – Посмотри на него!..
ДАНТОН. И ты, жалкий писаришка из Шатле, смеешь бросать вызов мне?! Думаешь, у меня, как и у тебя, настолько нет ни капли достоинства, что я стану марать себе рот, отвечая на твою вонючую клевету?!
Одобрение проявляется в виде гула; щеголи и молодежь веселятся, однако пролетариат угрюмо молчит. Два возгласа шепотом: «Браво, Дантон!» и «Давай, покажи им!».
ФУКЬЕ. Вместо фактов – пустые фразы. По каждому пункту одно и то же.
ДАНТОН. Ах, фразы? Послушай-ка, Фукье, благодарил бы на коленях Господа Бога, что я не соизволил пока разгромить твоих идиотских наветов… одним из фактов, которые мне известны! Кто выдумал, будто я сидел дома? Робеспьер! Тот самый Робеспьер… (Эрман неистово звонит в колокольчик до самого конца реплики Дантона) который десятого августа целые сутки не то что трясся дома, а вообще прятался в погребе, зарывшись в уголь!
СМЕХ И ПРОТЕСТ (все еще вполголоса). Вот так отбрил! – Бесподобно! – Ложь! – Что за гнусная выдумка!
ЭРО. Ничего удивительного, что он завидует славе Дантона – это он-то, что позавидовал и похоронам Марата!
В смехе и протестах слышатся более резкие нотки.
ФУКЬЕ (хлопает папкой по столу, когда Дантон снова открывает рот). Дантон! Мы потеряли три дня на ваши пустые крики… (Одобрительный гул во втором ряду.) Если не хотите отвечать, так замолчите в конце концов!
Агенты обмениваются взглядами; вновь воцаряется напряженная тишина ожидания.
ДВА ГОЛОСА. Стой! Он имеет право говорить! – Не перебивать обвиняемых!
Нетерпеливое шиканье обескураживает протестующих.
ФУКЬЕ. Кто из вас может что-нибудь добавить в свою защиту?
Среди обвиняемых внезапное волнение, испуг, переполох. Ропот, поначалу шепотом, перерастает в приглушенные крики.
ОБВИНЯЕМЫЕ. Как добавить?!. – Но я даже не начинал! – Мне вообще не дали сказать! – Что все это значит?.. Уже?! – Да ведь на ор Дантона ушло все время! – Три вопроса, и… – Что за дела?!.
ЭРМАН. Вашу защиту прервали, Филиппо.
ФИЛИППО (к негодованию остальных). Я сказал все, что собирался сказать.
ФУКЬЕ. Итак, никто?
Неистовый, уже несдерживаемый, отчаянный, хаотический протест.
ДАНТОН (вполголоса своим). Тихо… пускай перегнут палку!.. (Кое-как успокаивает свой ряд; тишина, нарушаемая негромким ворчанием.)
ЭРМАН (встает). Допрос обвиняемых окончен, предписанный срок истек вчера. А потому я спрашиваю вас, граждане присяжные, достаточно ли вы проинформированы?
Члены жюри беспокойно поглядывают на галереи, совещаются, выражают сомнение. Настроение публики меняется: с этого момента преобладают активный пролетариат и агенты. Серьезная упрямая агрессивность, пока что в форме напряженной готовности. Среди щеголей и тому подобной публики робость и нечто вроде дурного предчувствия.
РОПОТ (первый – нервный, шепотом). Ах, уже… Ну, скоро увидим… О, а теперь внимание!.. (Второй – удивленный.) Как, уже?!.. Как это может быть? Как же так, они ведь едва начали!..
ОБВИНЯЕМЫЕ, ПЕРВЫЙ РЯД (шепотом). Ну, время близится… Ты дрожишь, не притворяйся! – Это от напряжения. – Все получится. Я совершенно спокоен. – Н-нну…
РЕНОДЕН, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЖЮРИ (несмотря на то что некоторые выражают сомнение). Да.
Во время совещания, а также сейчас первые неуловимые признаки общения между Дантоном и агентами.
ДАНТОН (вскакивает, как если бы ответ Ренодена был паролем). Слушания закончатся тогда, когда закончу я!
Ропот во втором ряду. Новое потрясение в толпе, страстное и серьезное.
ЭРМАН (равнодушным жестом предоставляет ему слово, одновременно подавая знак жюри, которое с готовностью снова садится). Мы только что вас допрашивали, почему же вы сразу не заявили?
ДАНТОН. Франция! Ты дожила до дня, когда самые прочные столпы Свободы оказались смешаны с немецко-еврейским отребьем и брошены на позорную скамью!
Возбужденный, даже восхищенный шепот. Кое-кто улыбается, качает головой.
ШАБО (под недовольный гул в своем ряду, вполголоса). Кончал бы уже! Хвастал три дня кряду, и все ему мало!
ДАНТОН. Народ! Вся моя жизнь перед тобой как на ладони. Я был тебе товарищем и предводителем пять лет. (Волнение нарастает. Возбужденный шепот.) Мое имя запечатлено на каждой священной странице твоей истории. Во мне, Человеке Десятого Августа, Революция воплотилась в человеческий дух, у меня во лбу сияет знак Свободы! (Ропот, хоть и приглушенный, становится все яростней. Пульс явно участился. Первые аплодисменты – однако очень сдержанные, чтобы не заглушить оратора.) Вместе с тобой я сверг с пьедестала прогнивший трон… (аплодисменты, пока еще сдерживаемые напряженным вниманием, усиливаются) а из груды щебня, оставшейся после него, за месяц создал молодую державу! (С десяток явных одобрительных восклицаний.)
ВОЗГЛАСЫ (пока очень редкие). Народ не забыл, Дантон! – Мы помним, товарищ!
ГОЛОС (неизвестно откуда). …С помощью восьмисот тысяч, которые испарились, не оставив квитанций!
Угрожающий шум возмущения, немногочисленные робкие смешки.
ДАНТОН (со смехом). Вот он, уровень лжи, которой они хотят затмить славу моих заслуг! Граждане, я требую от вас ответа. (Всякий шум прекращается.) Предоставляет ли нам закон свидетелей защиты?
ГАЛЕРЕИ. Да! Предоставляет! Да! Да!!
ФУКЬЕ. Дантон! Нельзя обращаться к галерее!
Три или четыре человека робко его передразнивают. Смолкают при виде угрожающего молчания серьезных сторонников.
КРИКИ (отрывистые, требовательные). Тихо! – Не перебивать! – Пусть говорит!
ДАНТОН (через плечо). А ну покажи мне параграф! Ты забываешь, что этот суд учредил я! Хочешь меня поучить, да? (Перекрикивая колокольчик Эрмана.) Послал ли суд Конвенту наш список свидетелей?
ГАЛЕРЕИ. Да! Да-а.
ДАНТОН. Где они? На большинство вопросов мы ответим, только когда они придут! И по какому праву Эрман хочет закрыть слушания?
ВОЗГЛАСЫ (все более многочисленные). Верно! – Где свидетели? Суд не вправе отказывать! – Это их священное право! – Подать сюда свидетелей! – Сви-де-те-лей!
ФУКЬЕ. Конвент ответит так, как – и когда – сочтет нужным.
Слегка дезориентированные, люди утихомириваются: Конвент все еще священен.
ЭРМАН (дипломатичнее). Обвинение исходит от Конвента; как могут обвинители предоставлять свидетелей защиты?
На галереях еще тише; признают его правоту.
ДАНТОН. Вы слышали эту жалкую отговорку?! (Жидкий, неуверенный утвердительный ропот.) Французский народ! Из этой пародии на суд… (Звонок.) …я, Дантон, взываю к тебе! (Потрясение. Новое напряжение. Сосредоточенное молчание.) Меня, титана Революции, никто, кроме тебя одного, не вправе судить! (Приглушенное одобрение.) Раз Конвент медлит присылать свидетелей, я требую, чтобы здесь, перед трибуналом общественного мнения, предстали мои обвинители: оба Комитета. (Все напряженно затаили дыхание. Нечленораздельные выражения волнения, восхищения, одобрения – однако все еще вполголоса.