Нечто сюрреалистическое.
Он сидел понуро, выставив вперед свою искалеченную, плохо сгибающуюся ногу в щёгольском жёлтом полуботинке от Зеленкина.
Вообще он был хорошо и даже щеголевато одет в стиле крупного администратора того времени.
Культяпкой обрубленной руки, видневшейся в глубине рукава, он прижимал к груди своё канотье, в другой же руке, бессильно повисшей над травой, держал увесистый комиссарский наган-самовзвод.
Его наголо обритая голова, шафранно-жёлтая, как дыня с шишкой, блестела от пота, а глаза были раскосо опущены.
Узкий рот иезуитски кривился, и вообще в его как бы вдруг ещё более постаревшем лице чудилось нечто католическое, может быть, униатское, и вместе с тем украинское, мелкопоместное.
Он поднял на меня потухший взор и, назвав меня официально по имени-отчеству, то и дело заикаясь, попросил передать дружочку, которую тоже назвал как-то церемонно по имени-отчеству, что если она немедленно не покинет ключика, названного тоже весьма учтиво по имени-отчеству, то он здесь же у нас во дворе выстрелит себе в висок из нагана.
Пока он всё это говорил, за высокой каменной стеной заиграла дряхлая шарманка, доживавшая свои последние дни, а потом раздались петушиные крики петрушки. Щемящие звуки уходящего старого мира.
Вероятно, они извлекали из глубины сознания колченогого его стихи:
«Ну, застрелюсь, и это очень просто…»
Колченогий был страшен, как оборотень.
Я вернулся в комнату, где меня ждали ключик и дружочек. Я сообщил им о том, что видел и слышал.
Дружочек побледнела:
– Он это сделает. Я его слишком хорошо знаю.
Ключик помрачнел, опустил на грудь крупную голову с каменным подбородком.
Однако его реакция на мой рассказ оказалась гораздо проще, чем я ожидал.
– Господа, – рассудительно сказал он, скрестив на груди по-наполеоновски свои руки, – что-то надо предпринять. Труп самоубийцы у нас во дворе. Вы представляете последствия? Ответственный работник стреляется почти на наших глазах!.. Следствие. Допросы. Прокуратура. В лучшем случае общественность заклеймит нас позором, а в худшем… даже страшно подумать! Нет, нет! Пока не поздно, надо что-то предпринять…
А что можно было предпринять?
Через некоторое время после коротких переговоров, которые с колченогим вёл я, дружочек со слезами на глазах простилась с ключиком, и, выглянув в окно, мы увидели, как она, взяв под руку ковыляющего колченогого, удаляется в перспективу нашего почему-то всегда пустынного переулка.
Было понятно, что это уже навсегда.
Кровавый конец колченогого отдалился на неопределённый срок.
Но всё равно – он был обречён: недаром так мучительно-сумбурными могли показаться его пророческие стихи…»
…А спустя несколько лет в своём романе «Зависть» Юрий Олеша напишет: «…Она прошумела мимо, как ветвь, полная цветов и листьев». Конечно же, это о ней – о Симе Суок. Так изумительно тонко мог сказать только истинно влюблённый художник.
Часть III. Отход от поэзии
В 1921 году в тогдашней столице Советской Украины – в Харькове – Нарбут руководил Радиотелеграфным агентством Украины (РАТАУ). В июне он впервые посещает город Николаев, эта командировка носила инспекционный характер. В городе до революции издавалось 17 частных газет, а в годы гражданской войны они почти все закрылись. Осталась одна – «Красный Николаев». Нарбут должен был «уговорить городской совет» наладить выпуск новых периодических изданий.
К приезду высокого гостя «готовят подарок» – публикуют в газете подборку его ранних стихов. Поэзия ещё та. Она вызывала растерянность и заставляла читателей морщить лоб:
Щедроты сердца не разменяны,
и хлеб – всё те же пять хлебов,
Россия Разина и Ленина,
Россия огненных столбов!
Бредя тропами незнакомыми
и ранами кровоточа,
лелеешь волю исполкомами
и колесуешь палача…
Здесь, в меркнущей фабричной копоти,
сквозь гул машин вопит одно:
– И улюлюкайте, и хлопайте
за то, что мне свершить дано!
А там – зелёная и синяя,
туманно-алая дуга
восходит над твоею скинией,
где что ни капля, то серьга.
Бесслёзная и безответная!
Колдунья рек, трущоб, полей!
Как медленно, но всепобедная
точится мощь от мозолей.
И день грядёт – и молний трепетных
распластанные веера
на труп укажут за совдепами,
на околевшее Вчера.
И Завтра… веки чуть приподняты,
но мглою даль заметена.
Ах, с розой девушка – Сегодня ты! –
обетованная страна.
Всё вроде бы правильно, идеологически выдержано, но… что-то не так. Запутано. Не похоже на пролетарскую поэзию. Нет лобовых эмоций. Редактор «Красного Николаева» Яков Вельский в разговорах с местными партийцами разводит руками: «Ничего не поделаешь… начальство сочиняет».
За два года газета опубликовала 14 нарбутовских стихов из разных сборников. В 1924-м, после выхода его стихотворения «Чека», в сатирическом журнале «Бурав» появился анонимный фельетон: «Декадентское клеймо на теле коммуниста». Безымянный автор цитирует Владимира Нарбута и говорит об опасном контексте «буржуазной куртуазности стиха». Поэтическая рефлексия московского чиновника настораживала провинциальных эстетов, но… куртуазности в его поэзии не было.
Николаю Гумилёву принадлежит ёмкая и точная характеристика поэтических текстов Нарбута. Есть смысл привести её полностью: «…Владимир Нарбут возненавидел не только бессодержательные красивые слова, но и все красивые слова, не только шаблонное изящество, но и всякое вообще. Его внимание привлекало всё подлинно отверженное, слизь, грязь и копоть мира… Это галлюцинирующий реализм».
А в стихотворении «Голод», написанном в 1921 году в Харькове, он пропустил через себя страдания всего народа. Красочное, но в тонах ужаса и сочувствия, произведение – скорбная песнь о происходящих событиях. Поэт воздерживается от оценочных суждений, он передает свои чувства через многозначительные образы:
А это кто? Не человек, а тень, –
Мертвец, шатающийся по деревне!
Краснея, веки подымает день, –
И день и ночь не размечают певни…
Какая жуть! Какая тишина!
В последний раз Владимир Иванович Нарбут прибыл в Николаев, чтобы выполнить личное поручение Льва Троцкого – разобраться с убийством сельского корреспондента Григория Малиновского. Следствие по делу закончилось быстро. Убийца журналиста явился с повинной в прокуратуру. Им оказался родной брат жертвы – Андрей Малиновский. Как писала газета «Красный Николаев», его «заставили совершить преступление кулаки, окопавшиеся в Дымовском сельсовете… 23 октября 1924 суд под председательством тов. Гельфериха установил личности организаторов убийства и приговорил всех к расстрелу».
Городская печать по инициативе Владимира Нарбута «провела большую кампанию за обуздание тёмных элементов деревни…».
А уже в 1922 году он переезжает по вызову Москвы в столицу и с 1923 года работает там в секретариате ЦК ВКП(б), где заведует подотделом, курирующим непериодическую печать и художественную литературу. К той же художественной литературе относится, кстати, и он сам, практически сразу же после выхода из деникинской тюрьмы начавший опять писать свои, ни на чьи не похожие, стихи. Такие, как написанное им в 1920 году стихотворение «Рассвет»:
Размахами махновской сабли,
Врубаясь в толпы облаков,
Уходит месяц. Озими озябли,
И лёгок холодок подков.
Хвост за хвостом, за гривой грива,
По косогорам, по ярам,
Прихрамывают торопливо
Тачанок кривобоких хлам.
Апрель, и – табаком и потом
Колеблется людская прель.
И по стволам, по пулемётам
Лоснится, щурится апрель.
Сквозь лязг мохнатая папаха
Кивнёт, и матерщины соль
За ворот вытряхнет рубаха.
Бурсацкая, степная голь!
В чемерках долгих и зловещих,
Ползёт, обрезы хороня,
Чтоб выпотрошился помещик
И поп, похожий на линя;
Чтоб из-за красного-то банта
Не посягнули на село
Ни пан, ни немец, ни Антанта,
Ни тот, кого там принесло!..
Рассвет. И озими озябли,
И серп, без молота, как герб,
Чрез горб пригорка,
в муть дорожных верб,
Кривою ковыляет саблей.
Обосновавшись в российской столице, Владимир работал в «Наркомпросе»; основал и возглавил издательство «Земля и Фабрика» («ЗиФ»), на его базе в 1925 году совместно с издателем В.А. Регининым основал ежемесячник «Тридцать дней» – тот самый, где впервые, с опережением всех мыслимых издательских сроков, увидел свет знаменитый роман Ильи Ильфа и Евгения Петрова «12 стульев».
В «ЗиФе», позже преобразованном в издательство «Художественная литература», увидели свет многие книги И. Бабеля, В. Шишкова, А. Серафимовича, А. Неверова, С. Григорьева и других авторов. Вплоть до октября 1928 года Владимир Нарбут, по справедливому замечанию А.С. Серафимовича, играет ведущую роль «собирателя литературы Земли Союзной».
Везде дело было поставлено с присущим ему (и намного большим, чем на Украине) размахом. Подписные издания классиков и современных писателей, публикации новых работ литераторов, не только живущих в России, но и эмигрантов, журнальная публицистика, борющаяся за сохранение традиций и памятников культуры, печатавшая историко-архивные материалы…
Поначалу Нарбуту кажется, что вернулось время поэзии. Он даже уговаривает Мандельштама возобновить акмеистическое содружество и привлечь вместо расстрелянного Николая Гумилёва – Исаака Бабеля и Эдуарда Багрицкого.
Самим же за четыре года – с 1919-го по 1922-й – было выпущено восемь своих новых книг да ещё был переиздан скандальный в своё время сборник «Аллилуйя». Среди этих книг – сборники «Красноармейские стихи» (Ростов-на-Дону, 1920), «В огненных столбах» (Одесса, 1920) и «Советская земля» (Харьков, 1921), которые включали стихи революционно-агитационного характера.