«Она считалась красавицей-вамп. И действительно, в лице её было что-то хищное. Продолговатый овал лица, породистый нос с горбинкой и тонкими крыльями, выпуклые веки, высокий подъём ноги – все линии были гармонично связаны».
Сима Суок была роковой женщиной для многих мастеров пера.
Но представляется полной загадкой тот эффект, когда рассматриваешь её лицо на фотографиях – такой некрасивой и угрюмой она казалась на них. Даже сам Нарбут – единственный человек, которого она любила и с которым была счастлива, – тоже считал её некрасивой и писал об этом в своих стихах. Но и он её тоже любил…
Часть IV. Ещё один расстрел
После убийства в Ленинграде Сергея Мироновича Кирова чекисты начали систематически забрасывать свой широкий невод, и Нарбут, естественно, попался в него довольно быстро. Было странным уже и то, что он вообще остался на свободе после своего исключения из партии в 1928 году! Его, видно, на некоторое время просто пощадили…
«В период широкомасштабных чисток, – писал исследователь колымской истории Александр Михайлович Бирюков, – В.И. Нарбут был исключён из партии, как указано в «Литературной энциклопедии» издания 1934 года, «за сокрытие ряда обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге во время белогвардейской оккупации». А через десять лет, в 1938 году, в Магадане под пером оперуполномоченного 4-го отделения УГБ УНКВД сержанта ГБ Александра Васильевича Мохова формулировка исключения Нарбута из партии существенно трансформируется: «Исключён за сокрытие данных о службе в деникинской разведке в 1919 году».
Жизнь безжалостно обошлась как с Воронским, так и с Нарбутом, вовлёкшими друг друга в жестокую беспощадную полемику, которая привела обоих её участников к одинаковому результату.
Воронский был арестован 1 февраля 1937 года. Обвинённый в создании подрывной террористической группы, готовившей покушения на руководителей партии и правительства, он 13 августа 1937 года был приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания. В лагерях оказались также его жена и дочь.
В роковом 1936 году Владимир Нарбут работал над составлением альманаха памяти своего друга Эдуарда Багрицкого, скончавшегося 16 февраля 1934 года. В это время произошло непоправимое – в ночь с 26 на 27 октября 1936 года по обвинению в пропаганде «украинского буржуазного национализма» Нарбута арестовали.
Вроде бы логически этот арест был связан с чередой обрушившихся на него после переезда в Москву личных несчастий и общественных неприятностей: потеря поэтического голоса, политические синяки, полученные в литературной борьбе, исключение из партии (“за сокрытие ряда обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге” – формулировка “Литературной энциклопедии” 1934 года издания, и более жёсткая формулировка “за недостойное коммуниста поведение во время ареста деникинской контрразведкой в 1919 году” – так было написано в протоколе допроса 27 октября 1936 года), отстранение его от должностей и обязанностей… Но за что всё-таки он был арестован – понять было невозможно.
(Хотя в ближайшем окружении Нарбута, наверное, всё-таки знали истинные причины всех его несчастий, однако для всех остальных реальность сливалась с поэтическими образами.)
О той страшной ночи в квартире № 17 дома 15 по Курсовому переулку расскажет нам Серафима Густавовна Нарбут. Это её рукой была сделана в 1940 году карандашная запись в школьной тетрадке без обложки:
«Стук в дверь. Проснулся Володя, разбудил меня. Кто там? Проверка паспортов!! Что-то натянули на себя, открыли дверь: человек в форме НКВД, штатский, Костя. Даю свой паспорт, не смотрят. Обращается (в форме НКВД) к Володе:
– Ваш!
У меня закрываются глаза от желания спать, опять был разговор с Володей перед сном – неприятный, что мы должны разойтись…
Вижу – Володя даёт свой паспорт, и ему протягивают бумажку.
Всё прошло – сон, нехорошие мысли, лень – покажите мне!
– Он видел…
(Мама?)
– Ордер на обыск и арест.
С этого дня – 26 октября (27-го) кончилась одна жизнь – и началась другая. Всему был конец.
Тогда я этого не понимала. Я как во сне, честное слово, как во сне шла к Лиде в 5 ч[асов] утра после обыска, без мыслей, тупо бежала по улицам рассказать о чудовищном сне – Володю арестовали.
Уходя он вернулся – поцеловал меня. Заплакал – я видела последний раз его, покачался смешной его походкой на левый бок, спину в длинном синем пальто.
И всё…»
Потом было то, что сегодня младшие отчасти знают из «Реквиема» Ахматовой, а старшие – помнят по своей жизни. Стояние в очередях на Кузнецком, 24 и под стенами тюрем с передачами. Отказы в свиданиях. Ожидание приговора.
Еще одна запись Серафимы Нарбут: «25 июля мне сказали приговор – 5 лет. Шла по лестнице, мне стало плохо – я упала».
Лидия Густавовна, вдова почитаемого всеми поэта Багрицкого, ещё отчаянно пыталась что-то поправить. Она отправилась на Лубянку, требуя «правды» и «справедливости», чтобы спасти мужа своей сестры Симы, её пригласили зайти в кабинет, и оттуда она вышла… только через семнадцать лет.
В следственном деле № 10746 (тогдашний номер) ордера на арест Нарбута… нет. У арестованных в ту же ночь И.С. Поступальского, Б.А. Навроцкого, П.С. Шлеймана (Карабана) и П.Б. Зенкевича, у всех его будущих подельников ордера есть – подписанные (предположительно) зам. наркома Аграновым – №№ 8877, 8878, 8879 и 8881. А ордера на Владимира Нарбута – нет. Так может быть, его ордер как раз и имел номер – 8880?..
Кое-что в процессе обыска наверняка было изъято, и в том следственного дела подшит документ, удостоверяющий, что паспорт Нарбута В.И. (МХ № 627273, выданный 5 отд. милиции г. Москвы 10.04.36), его профбилет, членский билет Союза советских писателей и служебный пропуск в ЦК ВКП(б) были уничтожены, о чём и составлен надлежащий акт. Пропуск в ЦК наверняка был давно просрочен – вопрос разве что в том, зачем нужно было его изымать? Но ведь изъяли и уничтожили по тому же акту у Шлеймана военный билет, хотя тот уже был снят с воинского учёта.
Все эти “мелочи” (отсутствие ордера и протокола обыска) можно было бы и проигнорировать, но есть в деле Нарбута ещё одна “заморочка”, которая заставляет отнестись к ним с особым вниманием. А заключается она вот в чём. Пройдут долгие восемь месяцев, и дело в июле поступит на рассмотрение Особого совещания в Москве, которое определит каждому из обвиняемых по пять лет заключения в исправительных трудлагерях за «К.Р.Д.» (мы теперь грамотные, знаем, что «К.Р.Д.» – это «контрреволюционная деятельность», и что просто пять лет – намного много лучше, чем «десять без права переписки») и исчислит начало срока у четверых (Зенкевича, Шлеймана, Поступальского и Навроцкого), как и полагается, со дня ареста, с 27 октября 1936 года, а у Владимира Ивановича Нарбута – почему-то только с 11 ноября.
Что же получается? Что он 27 октября арестован не был, а где и в каком качестве находился в течение двух недель, в то время как остальные “парились” в тюрьме особого назначения, неизвестно – так, по крайней мере, значится в личном деле заключённого Зенкевича.
В начале 1929 года Воронский, редактор первого советского “толстого” журнала “Красная новь”, руководитель книгоиздательства “Круг” и творческого объединения “Перевал”, был исключён из партии и осуждён к 3 годам заключения в политизоляторе за троцкистскую деятельность. После вмешательства в процесс Серго Орджоникидзе и дополнительного допроса, проведённого Емельяном Ярославским, данная мера наказания была заменена Воронскому на ссылку в Липецк. Впоследствии он был даже восстановлен в партии (но отнюдь не на руководящих издательских должностях), а 1 февраля 1937 года был снова арестован, сначала по обвинению в антисоветской агитации и участии в антисоветской организации: от принадлежности к троцкистской оппозиции Воронский ни в 1929-м году – по-рыцарски, ни в 1937-м – уже обречённо, не отрекался. Затем обвинение ему будет перепредъявлено: в нём появится злодейский пункт 8 ст. 58 УК РСФСР: «терроризм». 13 августа Военная коллегия Верховного суда Союза ССР приговорила его к расстрелу, и приговор в тот же день был приведён в исполнение. А Нарбут в это время ещё дожидался своего этапа на Колыму с едва ли не минимальным сроком лишения свободы.
Может быть, и тут за него кто-то заступился?
Ценой такого заступничества могло стать только согласие Владимира Нарбута на сотрудничество со следствием, проявленное на допросе уже 10 ноября. Нарбут признал не только “родственно-бытовые” связи с Поступальским (Серафима Густавовна Нарбут была родной сестрой Лидии Густавовны Багрицкой, ставшей к тому времени женой Поступальского), но ещё и то, “что моя связь с Поступальским была политической, что эта связь была обусловлена общностью наших антисоветских взглядов; что такой же общностью антисоветских взглядов была обусловлена устойчивость группирования вокруг Поступальского некоторых литераторов”.
Это были первые признательные показания, зафиксированные следствием в деле Поступальского и его группы.
После чего искусный Н.X. Шиваров, главный «специалист по литераторам» тогдашнего НКВД, старший лейтенант ГБ и помощник начальника 6 отделения секретно-политического отдела (СПО) ГУГБ, предъявил Владимиру Нарбуту официальное обвинение в совершении преступлений, предусмотренных п.п. 10, 11 ст. 58 УК РСФСР.
И.С. Поступальский, 1907 года рождения, уроженец города Ленинграда, сын врача, беспартийный, образование незаконченное высшее, литератор, поэт-переводчик, критик и историк литературы, нештатный редактор издательства “Художественная литература”, будет подробно допрошен уже на следующий день после ареста, 28 октября 1936 года. А Нарбут, судя по протоколу допроса, начнёт давать свои признания 20 ноября 1936 года:
«…Членами антисоветской группировки литераторов, о которой я говорил в своих предыдущих показаниях, являлись: Поступальский (…) он являлся организатором группы; Шлейман – он же Карабан, Павел Соломонович, переводчик с украинского, и я – Нарбут. Связан с группой был Зенкевич, переводчик с украинского.