Но и на владивостокской земле, где Нарбут оказался 20 сентября 1937 года, он со стойкостью переносил свою участь, сообщая об этом жене из лагеря. Уже в Магадане, куда он попал через месяц, он ещё надеется переспорить свою судьбу, говоря ей в письме: «…Как мне хочется показать себя на работе, быть стахановцем, всегда первым, не боящимся никаких трудностей! А ведь я могу, могу воскликнуть: “Дайте мне рычаг, и я переверну земной шар!”»
Дальний Восток. Зэки в сталинском лагере
Из магаданского лагеря «Дальстрой», от заключённого «транзитной командировки, 3-я рота, 2-я зона, 2-й барак» к Серафиме Густавовне Суок приходят письма. Всего их было одиннадцать – глубоко личных, исполненных пронзительного лиризма, в одном из которых он признавался, что «тут возникло много лирического подъёма… лишь бы разрешили только мне писать здесь стихи».
В середине декабря Владимир Иванович был отправлен из Магадана на «Стан Оротукан» – это около четырёхсот километров от побережья. Актированный Нарбут дожидался там изменений в своей судьбе. «Адрес, по-видимому, мой изменится, – написал он жене. – Новый сообщу телеграммой (если будут деньги, мамочка…)».
Чудная планета Колыма!
Но не сообщил.
После недолгого здесь пребывания его отправили пешком через перевал на «Ключ Пасмурный». Там он пробыл около двух с половиной месяцев – работал счетоводом, ночным сторожем и, говорят, ассенизатором. В конце февраля – начале марта 1938 года он вместе с такими же, как он сам, инвалидами был актирован медицинской комиссией и этапирован в Магадан, в карантинно-пересыльный пункт № 2. Здесь против него 2 апреля 1938 года, во время кампании массового террора в колымских лагерях (декабрь 1937 – сентябрь 1938 года), вошедшего в историю под названием «гаранинщина», было возбуждено новое уголовное преследование по обвинению в контрреволюционном саботаже. Ордер на арест и обыск (№ 241) подписал начальник УНКВД Василий Михайлович Сперанский. Не оправдались ни надежды отличиться на трудовом поприще, ни – хотя бы – попасть в инвалидный лагерь. Судьба уготовила Нарбуту гораздо более трагическую стезю.
Вместе с Нарбутом контрреволюционную группу саботажников, занимавшихся на карперпункте № 2 антисоветской агитацией и разложением лагерной дисциплины, составили ещё восемь инвалидов (планировали сначала группу из десяти человек, но один умер, не дождавшись ареста), доставленных в Магадан с разных приисков – едва ли они знали друг друга хотя бы в лицо. Люди, разные по социальному положению (до первого ареста, а здесь, в Магадане, оперуполномоченный Мохов их всех «подравняет» – каждому в графу «социальное положение» впишет «заключённый»): крестьяне, служащий, судебный работник, рабочий, писатель и партийный работник (так в анкете у Нарбута), русские, украинец, белорус, молдаванин, еврей, черкес – все они ранее были осуждены по «политической статье» (двое – за пьяный дебош в вагонах поездов в разных концах страны, в каждом случае дебош сопровождался антисоветскими высказываниями). И второй «квалифицирующий» признак: все девять были инвалидами (некоторые, как Нарбут, ещё до прибытия на Колыму).
Надежда Яковлевна Мандельштам считала, что в лагерях в то время просто «убивали инвалидов», устраняя всех действительно немощных, слабых и неспособных к физическому труду, и, освобождая таким образом лагеря, по выражению Варлама Шаламова, от «шлака».
Трое обвиняемых по этому делу назвали Нарбута участником контрреволюционной группы. Из протокола допроса обвиняемого Арсирия:
«Вопрос: Следствию известно, что вы являетесь участником контрреволюционной группы, существовавшей на карантинном пункте № 2 «Севвостлага» НКВД. Подтверждаете ли это?
Ответ: Да, подтверждаю (…). Деятельность нашей группы заключалась в том, что мы призывали заключённых к организации массового саботажа на производстве. Причём, находясь до прибытия на карпункт на разных приисках, практически осуществляли саботаж, а отдельные участники группы, с целью саботажа, занимались членовредительством. Кроме того, проводили злостную антисоветскую агитацию».
Далее следует перечень участников.
А 4-м апреля был помечен первый и единственный в этом деле протокол допроса Нарбута. Вот целиком его текст, написанный рукой оперуполномоченного А.В. Мохова:
«Вопрос: Следствию известно, что вы являетесь участником контрреволюционной группы, существовавшей на карпункте СВТЛ. Подтверждаете ли это?
Ответ: Отрицаю.
Вопрос: Вы говорите неправду. Материалами следствия Вы полностью изобличены. Признаёте ли своё участие в к-р группе?
Ответ: Не признаю.
Записано с моих слов верно и мне прочитано».
И последний автограф Нарбута.
Пятеро из девяти обвиняемых по этому делу свою вину не признали, четверо подписали составленные Моховым признания – такие же коротенькие, на одну страничку. Никакого влияния на ход следствия ни их согласия, ни их запирательства оказать уже не могли, так как всё было заранее предопределено. Дело “расследовал” уже упоминавшийся выше оперуполномоченный 4 отделения УНКВД по «Дальстрою» сержант ГБ Мохов, слывший у коллег рационализатором: на допросах им успешно применялся метод, названный “барабаном” – это одновременный удар ладонями по ушам обвиняемого.
Здесь, наверное, следует уделить некоторое время личности следователя, который занимался судьбой Владимира Ивановича Нарбута. Это – Мохов Александр Васильевич.
Родился он в 1909 году в крестьянской семье. Отец погиб в гражданскую войну. В 1925 году вступил в комсомол. В 1930-м окончил техникум, получив специальность технолога кожевенного производства. Осенью 1931 года был призван в армию. Служил как «одногодичник» в артиллерийской части в Благовещенске. После демобилизации в сентябре 1932 года стал сотрудником ОГПУ – помощником уполномоченного особого отдела Особой Дальневосточной. Свою автобиографию, составлявшуюся при зачислении на службу, закончил весьма нестандартной, трогательной фразой: «Воспитанием и образованием обязан моей матери».
Не прошло и года службы в особом отделе, как Александр Мохов выстрелом из пистолета в грудь пытался покончить жизнь самоубийством. В записке, оставленной другу, писал: «Аркаша, сообщи осторожно моей матери, что её сына не стало…». Но он остался, выстрел оказался не смертельным. Из рапорта начальнику отдела кадров Полномочного представительства ОГПУ ДВК: «При предварительном расследовании Мохов заявил, что он покушался на самоубийство по причине плохой служебной обстановки и нежелания служить в органах».
Никто не знает, что там была за «служебная обстановка» и что заставляли делать 24-летнего парня, но и двух месяцев после этого случая не прошло, как он оказался в Магадане и был назначен на должность помощника уполномоченного по Ольскому району. А через год последовала первая награда – 28 сентября 1934 года сам начальник 4-го разведывательного Управления штаба РККА Ян Карлович Берзин подписал следующий приказ:
«Пом. Уполномоченного отдела ГБ «Дальстроя» т. Моховым проведена большая оперативная работа в тайге по выявлению хищников имущества «Дальстроя», – в итоге моё оперативное приказание т. Моховым выполнено полностью. Отмечая это, приказываю тов. Мохова наградить металлическими часами с надписью “За борьбу с хищниками социалистической собственности” и выдать грамоту».
Ещё через полгода в аттестации, которую подпишет будущий председатель первой магаданской Тройки, а тогда непосредственный начальник А.В. Мохова – Кожевников, о самом Александре Васильевиче будет сказано немало положительного: в разрешении чекистских задач находчив и умело ориентируется в обстановке, инициативен… лично им вскрыта и ликвидирована кулацкая группа в Тасканском промхозе и Оротукском сельсовете… работает над собой много, находится постоянно в курсе всех политических событий. В общественной работе принимает активное участие, являясь членом Тасканского РИКа… в личном быту скромен, сомнительных связей не имеет, вращается только среди сотрудников Отдела НКВД и работников организации Тасканского РИКа…
Но там же, в той же аттестации на Александра Мохова написано: болен неврастенией в острой форме. И это в 26 лет!..
Но в скором времени Мохов всё-таки стал считаться специалистом по «местному коренному населению». Работал в Тауйске, в Балаганном, мог говорить с якутами на родном языке. «Мохов прекрасно знает край и коренное население, что делает его очень полезным, нужным работником в этих условиях», – было написано о нём в ещё одной характеристике, подписанной тем же Кожевниковым. А в ноябре 1935 года Ян Карлович Берзин, уже заместитель командующего войсками Особой Краснознамённой Дальневосточной армии, ещё раз наградил Мохова часами и грамотой.
В мае же 1937 года Александра Васильевича переводят на должность оперуполномоченного в аппарат Управления, в декабре того же года он становится оперуполномоченным 4-го отдела ГБ УНКВД (в подчинении у члена «московской бригады» М.Э. Богена). В ноябре 1938 года он стал секретарём комсомольской организации Управления – после всех своих следовательских подвигов пользовался доверием начальства и уважением товарищей.
Перед молодым, тридцатилетним, но уже опытным, инициативным работником НКВД открывались новые перспективы: в конце 1939 года он был откомандирован в распоряжение отдела кадров Наркомата – по семейным, как было указано в приказе, обстоятельствам…
Под пером Александра Мохова формулировка старого, десятилетней давности, исключения Нарбута из партии получила новую редакцию: «за сокрытие данных показаний в деникинской разведке». А ещё через три дня в обвинительном заключении по следственному делу № 2998 А.В. Мохов ещё более «ужесточил» эту формулировку, написав: «исключён за сокрытие данных о службе в деникинской разведке в 1919 году». Своё «согласен» зафиксировал под текстом обвинительного заключения исполняющий обязанности начальника 4 отдела старший лейтенант госбезопасности М.Э. Боген. Вот как он внедрял в работу здешней следственной практики привезенные из Москвы новые методы, – рассказывал помощник начальника III отдела младший лейтенант госбезопасности А.И. Баранов: «Боген, избивая арестованных, приговаривал: «Это от ЦК, это от наркома, это от партии и т. д.». «Боген лично мне велел избить человека, которого я ударил один раз по шее за то, что он плюнул и ударил меня по боку, – пояснил на допросе Михаил Константинович Горский и добавил: – Сперанский через оперуполномоченного III отдела Баранова приказывал мне бить Школьника для того, чтобы в 24 часа его «раскрыть» для Москвы…»