Товарищ Генеральный прокурор, я обращаюсь к Вам, побуждаемая не только личными интересами как жена несправедливо осуждённого человека. Имя поэта Владимира Нарбута широко известно. После него осталось значительное литературное наследство (…)».
22 сентября 1956 года Магаданский облсуд известил Серафиму Нарбут об отмене постановления Тройки УНКВД по «Дальстрою» от 7 апреля 1938 года и прекращении преследования в отношении Нарбута В.И. «за недоказанностью обвинения». (О том, что это постановление было расстрельным, вдове поэта не сообщили.)
А ещё раньше, 30 августа, С.Г. Нарбут обратилась с письмом в приёмную МВД СССР: «В 1944 году на мой запрос в ГУЛАГ мне устно сообщили, что он умер в 1942 г. (…) Я прошу выдать мне справку о смерти моего мужа Нарбута В.И.».
Из Москвы это заявление было отправлено в Магадан. Здесь дезинформация – а по существу, ложь во спасение всё того же неправедного строя – была продолжена и дальше. Её правовым обоснованием послужил теперь приказ КГБ при Совете министров СССР № 108-сс от 24.08.55. На этой основе в 1-м спецотделе Магаданского УВД было составлено постановление: «Зарегистрировать в ЗАГСе Управления милиции УМВД Магаданской области смерть заключённого Нарбута Владимира Ивановича (…) как умершего в лагере 15 ноября 1944 года от упадка сердечной деятельности, о чём сообщить заявительнице».
Дезинформация была не только полной, так как совершенно искажались причина и время смерти осужденных, она была и всеобъемлющей, так как перекрывала все каналы разглашения правды не только в Магадане, но и в Москве и даже в Омске, где хранилась и хранится значительная часть архивов УНКВД по «Дальстрою».
Точных сведений о его смерти нет до сих пор, есть только разные рассказы, в том числе рассказ некоего Казарновского, который приводит в своих воспоминаниях Надежда Яковлевна Мандельштам, вдова Осипа Мандельштама: «Про Нарбута говорят, что в пересыльном лагере он был ассенизатором, то есть чистил выгребные ямы, и погиб с другими инвалидами на взорванной барже. Баржу взорвали, чтобы освободить лагерь от инвалидов. Для разгрузки…»
Ходили слухи, что Нарбута утопили в барже, набитой заключёнными. Ещё кто-то утверждал, что сам видел (некто Тихомиров), как Нарбута сбросил с борта парохода в бухте Находка некий свирепый конвоир. И только в конце девяностых годов магаданский писатель Александр Бирюков, много сил и времени отдавший работе по восстановлению трагических судеб погибших на Колыме людей, в книге «За нами придут корабли», тщательно воссоздал последние дни Нарбута.
Так что тайна убийства з/к Нарбута, равно как и тысяч других, была запрятана надёжно – с расчётом на то, что о ней не узнает никто, кроме узкого круга лиц, вхожих в архивы, и никогда.
Хотя бытует ещё одна гипотеза об исчезновении Владимира Нарбута, напоминающая собой отчасти фантастическую историю. Но всё-таки – имеющую право на существование, особенно в наши дни, когда рассказы о ежедневных вторжениях в нашу жизнь всевозможных НЛО стали уже почти привычными. Вот и в редакцию одной популярной столичной газеты как-то пришло письмо, автор которого, не желая, видимо, раскрывать своё имя, подписался только: «Ю.А.С.» И он в этом письме писал:
«В 1970-х, когда я был студентом, увидел свет роман-эссе Валентина Катаева “Алмазный мой венец”. Читали его запоем, даже в очередь записывались, он сначала был в каком-то журнале небольшим тиражом. Достанется тебе на ночь – забудь про сон.
Книга о жизни литературной богемы 1920-х. Под псевдонимами фигурировали как известные писатели и поэты, так и совершенно нам незнакомые. Но обо всём по порядку.
Все курсовые и диплом я писал у профессора-экономиста К. Удивительный был человек. Одинокий старик, энциклопедически образованный, прекрасно играл на фортепиано. К студентам относился как к собственным внукам, а мне частенько давал книги из своей библиотеки. Однажды я пришёл к нему в очередной раз, принёс книги, которые брал почитать. Жил он один (если не считать приходящей старушки-домработницы) в доме на улице Горького, который в шутку называли “антисоветским”, потому что находился напротив здания Моссовета.
Прихожу, открывает мне дверь домработница, а профессор сидит и, не отрываясь, читает тот самый журнал (я как раз прочёл точно такой же, дождавшись своей очереди).
Наконец хозяин заметил меня и, кивнув на журнал, сказал: “Хорошо, что вспомнили, хоть и наврано много, – потом добавил: – Я о Нарбуте”. Честно говоря, я не понял, поэтому профессор поспешил объяснить: “Колченогий! Под этим псевдонимом скрыт Владимир Нарбут. О нём сейчас никто уже и не помнит”.
Я, предчувствуя интереснейший рассказ, с замиранием сердца спросил: “А вы его знали?” И вот что поведал мне профессор…
Владимир Нарбут, поэт-акмеист начала XX века, друг Гумилёва, из старинной украинской дворянской семьи. Революция развела друзей по разные стороны баррикад. Гумилёва расстреляли красные, а Нарбут принял революцию, сражался в рядах Красной армии, был ранен; и однажды угодил в плен к деникинцам. Белые офицеры – народ культурный – узнали кумира своих юных лет и… отпустили. А Нарбут отчего-то никому о случившемся не рассказал, просто вернулся к красным.
После Гражданской войны Нарбут занимал высокий пост в ЦК ВКП(б) в литературном отделе. Именно под его “крылышком” выросли Катаев, Ильф и Петров, Багрицкий, Олеша… А потом ни с того ни с сего всплыло то событие почти 20-летней давности: был в плену, отпустили, скрыл от товарищей по партии… Суд, срок, Магадан…
«Там, в лагере, я с ним и познакомился, – вспоминал профессор. – Раньше, конечно, читал его стихи, потом узнал, что сидит в нашем лагере. Позже встретились в санчасти, а санчасть – тот же барак, только что на работу не выводят и читать можно сколько душе угодно.
Нарбут весь больной был: заика с детства, охромевший после фронта и ранений, с ампутированной рукой, да и просто пожилой уже. Я же попал под балан (т. е. под бревно). Мы сдружились, он мне стихи свои читал, а я слушал, открыв рот.
И был он какой-то особенный. Как пишет Катаев, его обаяние было такое, что девушки в обморок падали. Я хоть и не девушка, но тоже чувствовал что-то такое – то ли восторг, то ли вдохновение. И ушёл он тоже необычно…»
Тут профессор прервался, предложив выпить чайку. А потом предупредил: «Только смотри, пока я жив – никому. Да и потом фамилии моей не упоминай, забудь. Труды мои читать будут ещё долго. Не хочу, чтобы меня воспринимали в каком-то другом качестве».
Наконец, профессор продолжил: «Это было зимой 1940 года. Вечерело, все поужинали, и я прилёг. Вдруг за окном – яркая вспышка вроде молнии, но в полной тишине. Больничный барак в отличие от обычных на ночь не запирался. Мы дружно высыпали во двор. Кругом темно, только фонари светят, а в небе – яркое пятно, будто кусок расплавленного металла, аж смотреть больно. Вроде небольшое и находится недалеко, не в небесной выси, а непосредственно над бараком. Описало оно круг, потом другой, только в обратную сторону. Продолжалось это секунд тридцать. Потом опять вспышка – и всё исчезло.
Надзиратели бегают, собаки лают… Нас в барак загнали. Я хотел было к Нарбуту подойти, обсудить увиденное (он в другом конце барака лежал). Подхожу, а койка пустая. Поискал – нет его нигде. Я удивился, но промолчал. В лагере вообще лучше рот лишний раз не раскрывать. А утром на проверке Нарбута так и не обнаружили… Трясли нас трясли – а толку? Лично я его видел приблизительно за час до вспышки».
Я был потрясён. «Профессор, вы хотите сказать, что поэта Владимира Нарбута…» Но тот меня прервал: «Не хочу. Не говорю. Молчу!»
Я попытался уточнить, как выглядело это загадочное явление. Но добился только одного: пятно света (или светящееся тело) двигалось по горизонтали. Описало правильный круг, а потом точно такой же – в обратном направлении. «Не до измерений нам было. О другом думали». А ещё профессор добавил, что Нарбут очень раскаивался в своей слабости, когда принял жизнь от врага…
Минуло много лет. Профессора К., увы, с нами уже нет. Вот я и решил изложить всё, что запомнил.
О Владимире Ивановиче Нарбуте я прочитал потом небольшую заметку. В конце её значилось: «Был сослан в Магадан, дата и обстоятельства смерти неизвестны…»
Но память об этом необыкновенном поэте всё-таки выжила, сохранив в своих недрах музыку его оригинальных слов, по крайней мере – среди его коллег, которые не могут не признать его неповторимым, ярким талантом, стихами которого говорит с вечностью сам народ. Известный русский поэт Евгений Александрович Евтушенко написал о Нарбуте своё стихотворение, как неувядающий цветок ложащееся на могилу убитого отшумевшей эпохой сочинителя:
Похожи стихи у Нарбута
на хряск штыков и ножей.
Не перепишешь их набело –
не сделаешь их нежней.
Стихи его не были созданы,
чтобы любили их.
Под туловища паровозные
бросался любой его стих.
Поэты – не для приятности,
услужливой и тупой,
а чтобы везде примат нести
характера над толпой.
Он сам от себя, весь в сукровице
липучих подвалов ЧК,
сентиментальность, как суку,
отшвыривал как от щенка.
Легенды, не слишком удобные,
ты слышать не хочешь, страна:
утопленники утопии
порою всплывают со дна.
А как же закончилась Нарбута
любовь-нелюбовь со страной?
А вдруг про него всё наврано
Катаевым или мной?
Но во всенародном растлении
и в дружном копании ям
он мог попросить расстреливателей:
– Я сделаю лучше. Я сам.
Сегодняшняя поэзия стала однозначно слабее, чем та, которая буйствовала на просторах нашей страны в 1920-1930-е годы. То ли дух иссяк, то ль вдохновение исчерпалось. Какие поэты были! Гумилёв, Волошин, Клюев, Есенин, Пастернак, Мандельштам, Ходасевич, Хлебников, Маяковский, Блок, Ахматова, Белый, Бальмонт, Брюсов, Северянин, Шенгели, Асеев, Иванов, Багрицкий, Исаковский, Твардовский, Орешин, Цветаева, Клычков, Антокольский, Мартынов, Городецкий, Казин… И, конечно же – среди них Владимир Иванович Нарбут, который гремел в те дни на всю Россию и Украину, сотрясая души читателей своими стихами. Точно так же тогда был известен всей стране поэт Георгий Шенгели, учивший молодых поэзии. Но и он, и Владимир Нарбут были стёрты впоследствии с поэтической карты страны, как будто таких имён вообще никогда не существовало. А они ведь были…