Может быть, сектантов приказал арестовать араван. А может – наместник. Может, освободили их разбойники. А может – переодетые люди наместника…
– Дэвид!
Нан поднял голову. Перед ним вновь стоял Келли. В одной руке он сжимал маленький стальной шарик, а в другой.
– Вы были правы, Дэвид, – шарик действительно смазан ядовитым местным алкалоидом. Барнс, – это наш химик, – говорит – диметиламида лизергиновой кислоты. А как это называется на вейском…
– Барнс может спросить у Ллевелина. Тот сам сказал, что интересуется местными ядами и наркотиками.
– В последний раз встреча Барнса с Ллевелином протекала так: Барнс принес в комнату Ллевелина банку с пауками-треножниками и стал пауков выпускать, а Ллевелин его за этим застукал и погнался за ним с ножом для чистки ананасов.
Келли помолчал и продолжил:
– Я думаю, нам надо разделить сферы влияния. Вам – заниматься подозреваемыми из чиновников, а мне – монастырем. У вас и так под подозрением фактически самые влиятельные люди провинции, и все трое не очень-то любят друг друга.
– Ну, – сказал Нан, – когда люди не любят друг друга, это хорошо. Это сильно помогает следствию. Впрочем, я и в монастыре особой любви не заметил.
– Да.
– Ллевелин мне сказал, что Ир в ваших сварах не виноват.
– Ллевелин врал, – ответил Келли. – Послушайте, Нан, если бы мы тут передрались из-за того, кто чьей зубной щеткой пользуется, это бы куда ни шло! Но ведь дело в том, что по крайней мере половина ученых ссорится по поводу того, что нужно для Веи, а что не нужно. Есть двое, которым на Вею наплевать, потому что у них очень твердые идеи насчет того, что полезно и что вредно для Земли. А что значит убежденность, если человек не готов пойти ради нее на преступление. Во что бы мы ни вломились со своей аппаратурой и своим образом мыслей – мы вломились во что-то очень серьезное и очень не свое. Поверьте мне, Дэвид! Когда эта толпа оказалась в монастыре, я уверился на миг, что это Ир натравил ее.
Келли махнул рукой.
– У нас есть десяток подозреваемых, – повторил он, – и кто-то из этих подозреваемых – уже не человек. Вы понимаете это, Нан? Он ходил между нами, смеется, ест маринованные грибки, подписывает указы, если он чиновник и читает распечатку, если он из монахов, – и в это время он не человек, а куколка с бабочкой внутри. Кто знает, зачем он это сделал? Чтобы переделать мир? Чтобы пожелать Меллерту пересоленного супа? Ах, если бы я мог верить в то, что Ллевелин сказал о пересоленном супе! Если бы я мог быть уверен, что Ллевелин сказал это не затем, чтобы запорошить нам глаза! И мы должны найти не-человека, Нан. Мы должны не раскрыть преступление, мы должны предотвратить его.
– И кого же вы подозреваете?
– Всех! Горцев, которые прятались в монастыре. Четырех монахов, которых не было в трапезной в момент землетрясения – Ллевелина, Меллерта, Роджерса и Барнса. И еще – троих вейцев.
– Вы пропустили еще одного подозреваемого, – мягко сказал Нан.
Келли дико дернулся.
– Кого?!
– Полковник, когда похищают бога, всеведущего и всемогущего, бог должен быть по крайней мере соучастником похищения.
Господин Нан, откинувшись на подушки паланкина и придерживая рукой вышитую ткань, с неприязнью разглядывал кривые улицы Нижнего Харайна. Всякий Нижний Город юридически не существовал, размеры домов и окраска их предписаны не были. Богатые усадьбы хоронились от воров и чиновников, выкатывающих глаз на чужое добро, а лачуги выставляли напоказ врожденное уродство: недаром земля под ними освящалась наспех, и о сроках строительства гадали пьяные геоманты…
Нан со вздохом опустил занавес. После разговора с Келли он провел в монастыре еще два часа.
Нан чувствовал себя лишним в этом подземелье, где с потолка светили голубоватые лампы и компьютеры с нежным шипением пускали слюнки распечаток.
Ученые ходили нервные и злые, не умея скрыть свое беспокойство и не собираясь скрывать своих мыслей. Чужак с манерами вейского чиновника раздражал их. Они пытались с ним спорить. Нан вежливо поддакивал, и это раздражало их еще больше.
Отец Сетакет, то есть Майкл Барнс, подсел к нему и заговорил о положении в Харайне… Рассказ его изобиловал убедительными подробностями. Он рассуждал о том, что трехлетний неурожай устроен наместником специально: Государственные каналы заилены, а на храмовых землях Бужвы, к примеру, все в полном порядке. Получается разделение труда. Племянник потихонечку гноит поля, а его дядя, господин Айцар, заручившись в столице поддержкой Ишнайи, сбывает храмовое зерно Бужвы втридорога, и подвозит рис из других мест.
Нан молчал, пока собеседник излагал занимательные подробности о столичных связях Айцара; если отец Сетакет не знает, что господин Айцар – человек Мнадеса, а не Ишнайи, то уж не Нану его просвещать.
Но, услышав про храм Бужвы, позволил себе удивиться: разве собеседнику не ведомо, что господин Айцар связан с храмом Уннушика, а не с храмом Бужвы? И что эти две, так сказать, финансовые корпорации враждуют насмерть? И что именно поэтому Айцар вовсе не занимается хлебными спекуляциями? И правильно делает, потому что государственная система распределения риса довольно надежна, и много на нем не наживешь.
Отец Сетакет закусил губу и пробормотал, что Айцар все равно мошенник, а кто-то ведь вздувает цены на зерно.
Нан с изумлением понял, что Сетакет врал ему намеренно.
И в момент землетрясения пребывал неизвестно где. Как и Сайлас Меллерт и Дональд Роджерс. И хотя монастырь был вотчиной Келли, Нан счел своим долгом поглядеть на этих двоих.
Однако Меллерт пребывал в гостевых покоях, беседуя с первослужителем Ира. И то, что рассказывали об этих беседах, Нану очень не понравилось.
Зато Дональд Роджерс, он же брат Лиид, сам охотно заговорил с Наном, – не о мелких делах Харайна, ведомых исповеднику, а все больше о закономерностях истории.
Нан слушал его не без удовольствия и наконец прямо спросил о господине Айцаре и араване Нарае: ведь эти двое часто бывали в монастыре.
Роджерс засмеялся.
– Ну что я могу сказать? У одного золото стоит позади неба, а у другого – впереди души.
Острота была вряд ли свежа, но хороша. Узаконенных имен на Вее, собственно говоря, не было, каждый называл отпрыска, как хотел. «Нарай» было усеченным «Наракан ай» – Небесное золото; «Айцар» – усеченным «Айни царки» – Золотая Душа.
Нан улыбнулся.
– Да, нынче много имен имеют корень «ай».
– А вы знаете историю этого словечка? – быстро подхватил Роджерс. – «Ай», когда-то «эйя» – в древневейском имело значение общей благодати. «Эйя» – это и благородный, и богатый, и добрый. Значение слова стало меняться после основания империи. Император Иршахчан постарался, чтобы благородные и богатые не заедали простой народ. Главным стал «ванят», а не «эйят» – чиновный, а не благородный. В «Книге завоеваний» слово «эйят» чаще всего встречается в контексте «эйят такой-то поднял восстание». Ненадолго, впрочем, поднял.
И вот слово пошло укорачиваться, никнуть, – и перелицевалось наконец. «Ай» сохраняет значение денег. Но это – золотые деньги, деньги, которые как бы стоят в оппозиции к государственному режиму, грязные деньги.
Хорошие, государственные деньги – это «кацун», из «кацна-ри» – долг, то есть долговые обязательства, выданные на пользование общественными хранилищами.
В текстах третьего века от основания империи благонамеренный человек всегда стремится иметь «кацун», а негодяй всегда стремится обзавестись «ай».
Но государство, уравняв всех граждан, принялось прихорашиваться само. Храмы, общественные здания, императорские дворцы – все заблестело золотом. Слово «ай», изгнанное в дверь, входит не то что через окно – через алтарь!
Язык свидетельствует: государство уничтожило частные богатства с тем, чтоб стать единственным богачом. Но парадокс состоит в том, что став богачом, оно тем самым реабилитировало идею богатства! Иршахчан проиграл. Исторических закономерностей не переплюнешь!
Господин Нан сказал, что он полностью согласен с мистером Роджерсом. Господин Нан, чиновник девятого ранга, автор полутора десятков докладов, написанных в стиле «исследования имен», выразил восхищение филологическими штудиями геофизика.
Для геофизика Роджерс неплохо владел навыками «исследования имен». Правда, он немного спрямил исторический путь слова. В истории Веи уже бывали периоды, когда золотом набивали карманы, дома и имена.
К несчастью, история каждый раз с тупым злорадством прерывала этот замечательный расцвет варварскими вторжениями и народными восстаниями. Причем, что самое интересное, варвары объясняли свое поведение патологической слабостью войск империи, а народ – ужасающей коррупцией и собственной нищетой. Чернь и дикари были, вероятно, недостаточно интеллектуально подкованы, чтобы осознать всю замечательность расцвета…
– Итак, – сказал Нан, – ничего хорошего в империи не было? С самого ее основания? Две тысячи лет страна катилась назад и в пропасть?
Роджерс даже не почувствовал издевки и ответил совершенно серьезно:
– За одно Иршахчану можно сказать спасибо: за отмену рабства. Теперь нарождающемуся предпринимателю нужны найти техника. Возьмем хоть рудники господина Айцара. Он нашел себе великолепных инженеров, не нужных государству, тот же Митак…
Нан, усмехнувшись, кивнул. Действительно, рабство в империи было если не выжжено намертво, то по крайней мере спрятано за надежной клеткой эвфемизмов; запрет не касался лишь высших чиновников, и то лишь отчасти. Путешественники рассказывали о владении человека человеком у горцев с тем же ужасом, что и об обычае есть людей и избирать вождей всем племенем. Человеком могло владеть только государство.
Нан сказал, что слухи о чудесах в Семельских рудниках дошли и до столицы. А почему, кстати, господин Айцар так щедр на бесплатную кормежку? Предприниматели на Вее покушаются на многие функции государства, да только не на эту…
– Господин Айцар – человек благочестивый и верующий, – сказал Роджерс. – Это и есть главная причина.