– От кого?.. – дернулось его плечо так, что Камилю пришлось схватить себя за руку.
– Пусть ты смотришь на меня, как на портрет с могильного камня, помни, с надгробных плит мертвые смотрят в ответ. Кто смотрит на тебя, Камиль? Оттуда – кто на тебя смотрит?!
– А на тебя?..
– Мира с Ирой и Алла. Но я не там. Я не с ними.
«Что, если только пока?» – прошептала мне Алла слова, что наверняка прозвучали и в мыслях Камиля.
Я пришла к нему, начитавшись любимого учебника. Всего-то и нужно было вывести Камиля на откровенный разговор. Не с помощью допроса, а с помощью спектакля – разыгранной подставной истерики, если говорить совсем просто.
Стоит людям начать друг на друга кричать, и их прорывает на правду, а мы были почти готовы искромсать друг друга скальпелями.
– Отличная попытка, – дернул Камиль уголком губ, и я впервые увидела на его лице намек на улыбку. – Как я сразу не понял! Может, ты не так уж и безнадежна. Учебник «Психология криминалиста», глава пять?
– Шесть, – выдавила я.
– Пролистал, не читая.
– А надо бы.
– Спектакль, Журавлева, вышел у тебя на тройку.
– Я все равно узнаю правду. Я выясню, кто ты!
– Ты не знаешь даже, кто ты. Сколько в тебе Аллы, – резанул он без скальпеля по самому больному.
– Успею посчитать.
– Торопись, Журавлева, кто знает, в какую паутину угодишь, связавшись опять с Воронцовыми. С самым «максимальным» Воронцовым из всех.
– Ты ничего о нем не знаешь! О нас не знаешь. И тем более ничего не знаешь о любви! – выкрикнула я.
Камиль сдавил скальпели в кулаке, и лезвия порезали его латексную перчатку. На синем алая кровь казалась зеленой. Трава, небо и красный диск солнца – сорвавшийся или взошедший?
Уходя, я хлопнула дверью и услышала, как по ту сторону в дерево врезались кинутые им брошюры.
Когда-то Костя сказал, что любовь похожа на ощущение от прикосновения иглы с чернилами мастера по татуировкам. Ты терпишь боль. Ждешь. И вот рисунок готов. Он твой, он прекрасен, он впечатан в кожу, и ты понимаешь, что хочешь еще – еще больше рисунков, еще больше томительной боли, рождающей красоту будущего-бывшего романа.
Пока я рассматривала свою татуировку с журавлем, продолжение которой находилось на руке Кости, без трех минут шесть в почту упало письмо от Воеводина с просьбой подняться на короткую летучку.
В копии письма стоял Смирнов.
Проткнув высокий пучок волос парой остро заточенных карандашей, я налила в кулере полную бутылку воды и направилась на мини-совещание, пока остальные коллеги спешили в метро, надеясь успеть просочиться в вагоны до начала вечерней давки.
Задович и Воеводин уже сидели за столом-подиумом друг напротив друга, уткнувшись в карту города, разложенную поверх старого зеленого сукна.
– А! Кира, заходи! – позвал меня Воеводин. – Что это у тебя? – уставился он на мой компресс поверх уха.
Сложив толстую марлю в четыре раза, я закрыла ею царапину, нанесенную Камилем, и приклеила поверх медицинские пластыри крест-накрест. И волосы подняла повыше, чтобы и он, и Воеводин полюбовались.
Воеводин расстегнул армбенды – опоясывающие фиксаторы на собранных рукавах рубашки, неспешно закрепил запонки, все это время не сводя пытливого взгляда с Камиля. Он словно бы давал ему время на ответ. Ну или оправдание.
Но тот молчал.
– Чиркнула себя сама на тренировке, – изобразила я замах метальным спортивным ножом. – Пыталась попасть в цель… как дура… с закрытыми глазами.
– Ты стала левшой? – И тут же без пауз Воеводин добавил: – Больничный возьмешь?
Семен Михайлович не поверил ни одному моему слову, услышав правильную интонацию в слове «дура». И предлагал он сейчас «отдых» от Камиля.
– Наоборот, – безошибочно считала я его предложение, – мне бы допнагрузку.
– С этим проблем нет. Недавние визитеры поделились месторасположениями найденных жертв. Красные точки – адреса их жительства. Синие – места обнаружения тел. И здесь, – ткнул Воеводин пальцем в карту, – должна быть и есть закономерность.
– Какая? – выбрала я сторону стола, где стоял Воеводин.
– Вот это и будет вашей допнагрузкой. Выяснить это. Съездите по точкам с Камилем на следующей неделе. Осмотрите местность. Доложите к следующему понедельнику.
– С Журавлевой? – удивился Камиль, раздраженно растирая ладонью лоб. – Отрядите со мной Евгения Дунаева.
– Евгений и без этого дела на двух ставках. С лингвистами корпит над переводом дневника, с лаборантами над разбором оранжереи.
Я вздохнула, но Воеводин проигнорировал мое недовольство фактом раскопок взорванного парника Аллы.
– Дунаев был водителем под прикрытием, а по должности он старше тебя, Камиль.
Я впервые слышала о дневниках. Так вот что нашел Женя в парнике, вот о чем упоминал Максим сегодня утром за нашим экстремальным кофепитием.
– Журавлева – стажер! Куда вы ее на осмотр места преступлений! Я возьму такси.
– На метро покатаешься, пижон! – фыркнула я. – Соберешь коллекцию бактерий со всех перил и поручней…
Воеводин переводил взгляд то на меня, то на него.
– Историческое место преступления, Камиль. И ты посещал такие в первую неделю стажировки. У Киры есть права, я выпишу вам пропуск на служебный автомобиль.
– На велосипеде покатается, если прав лишили! – продолжала я сопротивляться тому, чтобы куда-то там возить зад Задовича.
– Я снова что-то важное пропустил, – сделал самый очевидный вывод Воеводин. – Что опять стряслось между вами, коллеги?
– Между нами Ракиура, – ответила я. – И триста страниц вымаранного текста о ней.
– Ракиура, – набрал Воеводин полные легкие воздуха, словно последний раз в жизни, словно больше никогда не сможет вздохнуть и эти секунды станут для него бесценны, – Кира, в Ракиуру можно только верить. Все, что случилось там – недоказуемо. Это дело ушло в бордовую папку, увешанную сургучом, красными лентами и печатями «совершенно секретно».
– Ушло в архив? – уточнила я с надеждой, что любое дело из архива можно достать.
– Ушло в историю.
– Нужно его вернуть!
Но Воеводин знал свое дело. Ели он говорил «ушло», то «ушло» оно безо всякой надежды на возвращение.
– Ты ничего не найдешь под тем сургучом, Кира. Я сжег листы. Я их уничтожил.
Судя по лицу Камиля, он слышал об этом впервые.
– Вы сожгли? Дело о Ракиуре? Навсегда?
– Да, Камиль. Сжег. Никто не должен знать.
– О чем? – выдохнула я, растекаясь по столу перед собой. – Что с тобой там случилось, Камиль?
Никогда раньше я не видела, чтобы плечо Камиля тряслось с такой скоростью. Казалось, что он скачет на отбойном молотке. Лоб его сморщился, зубы сжались, он издал то ли стон, то ли вопль, а мимика его походила на человека, брошенного живьем в кипяток из соляной кислоты, для создания которого достаточно всего сорока восьми градусов Цельсия.
– Камиль… ты чего?
Испугавшись за его жизнь, я перемахнула через стол и опустила руки ему на плечи, чувствуя исходящую от его тела вибрацию двух сотен смартфонов.
Может, поэтому Камиль не любил их? Они вибрировали так же, как он сам сейчас, в период обострения тика.
– Все будет хорошо, успокойся! – прижимала я его плечи к полу, когда Камиль перестал стоять ровно и, роняя стулья, осел мне под ноги. – «Скорую»! – обернулась к Воеводину, звонившему по телефону, и тот кивнул.
– Не нужно… – схватился Камиль за плечо, и его рука легла поверх моей ладони. – Не помогут… они.
– Камиль, – протянул Воеводин стакан воды, – какие таблетки дать? Что за приступ? Сердце?
– Таблеток от этого… тоже нет…
– Что сделать? – была готова я сейчас на что угодно. – Не умирай, ладно! Не буду я больше копаться в Ракиуре! И… из отдела уйду! Хочешь? Только не умирай!
– Черт! – схватился Камиль за плечо. – Как же сильно… дефибриллятор… – выговорил он сквозь боль.
– В катакомбах есть, – подорвался Воеводин.
– Я сама! Держите его! И в рот ничего не суйте, а то выбьет себе все зубы!
Со всей скоростью я бежала в подземелье, даже съехала вниз по ледяному черному чугунному шесту. К счастью, в морге есть что-то не только для трупов, но и для живых – чтобы они не стали трупами.
– Дефибриллятор? Где?! – ввалилась я в медицинский отсек, заметив пару припозднившихся сотрудников. – Быстрее в кабинет Воеводина! У Смирнова приступ! Ну же, быстрее вы!
Варвара Леонидовна, назвавшая его утром Задовым, и медбрат схватили чемоданчики первой помощи и побежали за мной следом по чугунной лестнице.
– Сюда!
Распахивая двери, я боялась увидеть бездыханное тело Камиля. Я не паниковала от вида мертвых тел, но одно дело смотреть на посторонних и совсем другое – на тех, кто только что дышал с тобой воздухом одного и того же помещения.
Камиль не корчился на полу и даже не задыхался возле окна на подоконнике. Он стоял прямо напротив меня и приведенной мною команды в центре кабинета. В кои-то веки не сутулился и… смотрел прямо мне в глаза, скрестив руки и широко расставив ноги. Очки в роговой оправе лежали на его затылке, держась дужками за уши. Он выглядел не как контуженный при смерти, а как вернувшийся из спортзала адепт ЗОЖа.
И думала я сейчас не про здоровый образ жизни патологоанатома, а о том, как Задович огребет по жопе за свой спектакль.
Рядом с ним переминался Воеводин, разводя руками по сторонам.
Ровным спокойным тоном Камиль произнес:
– Вот, Журавлева. Это «Психология криминалиста», глава пять – на оценку «отлично».
– Глава шесть, – напомнила я, но он отмахнулся.
– Кому дефибриллятор-то нужен? – не понимал медбрат. – У кого остановка сердца?
– Никому! К счастью, никому! – спешил Воеводин успокоить присутствующих.
– Скоро кое-кому понадобится… – прошипела я.
Воеводин перехватил у меня из рук коробку с тропониновым тестом на инфаркт, которым я бы вот-вот попала Камилю точно в лоб.
Я метала ножи с закрытыми глазами, но не смогла рассмотреть Камиля, распахнув их.