Был он или нет? Показался мне, как кажутся сестры? О том и другом я промолчала.
Я постелила Максиму на раскладном диване, где спала сама. Из-за отсутствия второго спального места пришлось лечь рядом. Деловито и напоказ Максим возвел между нами границу из свернутого колбаской пледа.
– А то еще подкачу к тебе в бессознанке, думая, что мой сон стал наконец-то явью.
Нырнув ладонью под плед, он взял меня за пальцы.
Максим то и дело опускал топорщащуюся преграду, стремясь увидеть мои глаза. Его ресницы путались в красных ворсинках пушистого пледа. Аккуратно подув, я провела рукой по его волосам, убирая со лба отросшие пряди.
– Так приятно, – нежился он. – Владислава не гладила меня по волосам, пока я рос. Она не спускала с рук Аллу, но не отличалась нежностью в мой адрес. Я думал, пацанов не обнимают, чтобы неженками не выросли.
– Меня перестали обнимать в десять лет. Только бабушка делала так. Если бы не она, – перешла я на шепот, – я выросла бы последней социопаткой, которая боится любого касания.
– Тебя поэтому обнимают три майки?
– Наверное, да… потому что слишком мало обнимали люди.
– Завтра весь день на яхте я буду обнимать тебя, Кирыч. Я стану твоей майкой на три размера меньше нужного.
Я продолжала гладить его по волосам, пока Максим не уснул. Случилось это… минуты через две. Он был вымотан эмоционально больше, чем физически.
Как и я.
Перед тем как перейти к каталогизированию фотоснимков, я вернулась на балкон, чтобы убрать стаканы из-под салатов. Погасила лампу, поправила смятые коробки и перегнулась через перила, рассматривая дорогу и ближайший палисадник.
Была ли тень? Случайный ночной прохожий или… не случайный?
Я все больше убеждалась, что подвесила спасательную веревку не зря. Если это не галлюцинации (привет, отражения!), однажды она спасет меня, когда в дом ввалится маньяк.
За распахнутым в спальне окном я слышала стоны Максима.
– Идем, Геката, – забрала я хорька, откладывая работу с фотографиями на потом. – Сегодня без ночной смены.
Вернувшись в спальню, я взяла Максима за руку, и он тут же успокоился, умолк.
Геката уткнулась мордочкой в наши с ним скрещенные пальцы, пока мы с Максом были вынуждены отправиться в страну кошмаров, ведь чтобы проснуться, нам нужно было преодолеть подземный мир богини колдовства и ядов, а держась за руки, идти вдвоем сквозь ад чуть менее страшно.
Глава 7«Майский день» сальмонелл
Утром, давая Максиму подольше поспать, я накрыла его босые ноги упавшим ночью пледом и вышла на улицу забрать в кафетерии по выигранному лотерейному билету премиум-набор с выпечкой.
Оказалось, что мне полагалась целая корзина из пятидесяти булочек. Чтобы не пропали, я решила взять их с собой на катер, куда меня днем ранее пригласил Максим.
– Ну, он у тебя и красавчик! – протянула Алина поллитра латте на банановом молоке с апельсиновым сиропом. – Такая тачка, такие плечи! А эти чуть раскосые глаза! Боже, я тащусь! Он точно твой парень? Или ты еще не решила?
– А как же твои гитаристы и футболисты, Алин?
– Мой парень считает, что крестьянин и христианин – это одно и то же. Он хочет пригласить к нам семь человек своих теть, дядь, братьев и сестер и просит меня придумать, как всех разместить в съемной хрущевке.
Я задумалась о том, что стоило мне перешагнуть порог Каземата, и семья Максима уменьшилась наполовину. Ни сестры, ни матери у него не осталось, да и Воронцовы-старшие тоже больше не живут вместе.
– Готово! – закончила Алина паковать нарядную корзину в прозрачную пленку, повязав огромный бант с принтом кафе, украшенный золотыми колосками. – Заходите с Максимом почаще! – перевалилась она на локтях через столешницу. – Та женщина, ну с собакой, которую я облила из таза… она каждый день теперь приходит. Оставляет мне на чай по тысяче и пялится в окна, как будто вас ждет! Вы же как дорама! Как страстно вы брали те мазки ватными палочками друг у друга! Это был тест на отцовство? Не говори, что ты родила! Я старше на два года – и все еще в девках!
– Не переживай. Ты точно первой замуж выйдешь.
– Я вас приглашу к себе на свадьбу!
«Не самая лучшая идея», – думала я, вспоминая, чем закончилась единственная свадьба, на которую меня пригласили.
– Конечно, – сдержанно кивнула я, сгребая в охапку корзину, полную круассанов, маффинов, трубочек со взбитым кремом, макарунов и косичек с поджаренным пеканом, – мы с радостью придем!
«Точно нет!» – пронесся мой внутренний голос из правдомерочной в лицемерочную.
В квартире Максим вовсю орудовал на кухне. Помыл вчерашнюю посуду, расставил на столе доставленные курьером сырные нарезки, ароматный хлеб, йогурты, готовые блинчики и сырники, брускетты, каши и разноцветные фрукты, названия которых я и не знала.
На подоконнике я заметила коробку, набитую разномастными пухлыми, длинными, короткими, плоскими или в форме цветов свечами. Уверена, внутри не было ни одной с ароматом ананаса.
– Кирыч! Доброе утро! – перекинул Макс через плечо кухонное полотенце. – Красивая корзинка. Твой завтрак? А я тут накидал нам разного. Не знал, что едят фигуристки по утрам.
– Я давно не фигуристка, не хоккеистка и не гимнастка, Макс, – передала я ему корзину. – Булки для пикника. Выиграла их по твоим билетикам.
– Говорил же, повезет!
Приблизившись, он поцеловал меня в щеку, но быстро отошел к плите:
– Омлет! Чуть не сгорел. Ты умеешь варить кашу, чтобы половина от нее не пригорела, а я жарить омлеты. Трубочкой. Внутри влажный и упругий снаружи. Красота!
Почему-то в голове у меня запрыгали картинки из фильма «Американский пирог».
Максим медленно обернулся, сжимая лопатку, и мы оба рассмеялись.
После завтрака, закрыв дверь в комнату, я переоделась в раздельный купальник изумрудно-зеленого оттенка. Верх и низ держались только на бретельках, без каких-либо крючков. Натянула бежевые шорты с широкими карманами, а сверху неизменные три спортивных топа из тонкой ткани и белую футболку оверсайз. Повязала на талию свободную рубашку (ту самую, из запасников морга Камиля, обрызгав ее освежителем воздуха), кинула в рюкзак полотенце, сменные вещи… и пару метательных ножей. Волосы стянула резинкой в высокий хвост.
У двери, замерев на секунду, дотянулась до тумбочки и бросила в рюкзак еще два ножика.
По пути на озеро Максим свернул к своему дому, чтобы забрать пляжную сумку. Он забежал в аптеку на противоположной стороне дороги, а вернувшись в машину, продемонстрировал покупку.
Пока он протягивал коробочку, я пыталась рассмотреть, что же ему понадобилось в аптеке, когда мы вот-вот проведем выходные вместе?
– Пластырь! Против курения! Жвачка плохо работает, и от вкуса фруктов в ней меня воротит.
– Вкус фруктов лучше, чем вкус попкорна.
– А попкорн какое отношение к вейпам имеет?
– Бронхит сотрудников на производстве попкорна так назвали. Там использовался вредный масляный ароматизатор, как в вейпах. Ты когда-нибудь видел легкие курильщика?
– А ты, боюсь спросить?
– Камиль показывал. Как огромная гнилая губка, напитанная чернилами с кляксами-тромбами и белыми вкраплениями. Вкрапления как отрезанные ногти с ног и опарыши. И все это торчит и растекается. И пахнет растворителем, чесноком и сладким ксилолом, от которого желудок выворачивается наизнанку со всем содержимым за три с половиной секунды.
– Как у меня сейчас… – прицепил он второй антиникотиновый пластырь на плечо и закрыл рот ладошкой. – Камиль пусть не сильно там выставляет напоказ свои… разнообразные… органы.
– Он любит розовый латекс.
– Тоже на органе? Что за тип такой? Откуда он взялся в бюро?
– Он выжил после огнестрела в висок от руки девушки, которую любил. С тех пор контужен. Иногда его тело дергается.
– Как же он трупы вскрывает, если дергается? Рубанет скальпелем вместо почки по глазу.
– За работой его не штормит. Только среди живых.
– Тоже мне Харон на Стиксе. Ладно, пусть пока гребет скальпелями-веслами, если его тело не будет дергаться в твою сторону ни одним органом в розовом латексе.
Мы ехали по утреннему городу. Максим вел машину, а я отворачивалась от правого зеркала заднего вида, чтобы случайно в него не заглянуть.
– Вчера заметила у тебя в планшете фотографии с рукописным текстом. Это они? Записи из дневников Аллы?
– Да, они. Женя Дунаев пыхтит над ними. Говорит, или каракули, или шифровка. Типа нет такого языка в природе. И лингвисты его согласны.
– Покажешь?
– Возьми в рюкзаке.
Обернувшись, я вытянула руку и достала планшетку.
– Пароль – число и месяц твоего дня рождения, – подсказал Максим, вот только для меня это была не подсказка, а задачка.
– Э… двадцать первое… нет. Двадцать второе… декабря? – пыталась я вспомнить, что за цифры отпечатаны в паспорте.
– Ноября, – покосился Максим.
– В декабре тоже есть двойки. Двенадцатый месяц. Мы никогда не отмечали мой день рождения.
Активировав планшет, я открыла альбом с сохраненными фотографиями.
– Сколько их?
– Много. Рукописные тетради сплошь вот в таком.
Сосредоточившись, я рассматривала текст. Листы были исписаны палочками, черточками или точками с разным наклоном и дистанцией, с дугами и редкими закруглениями.
– Шрифт напоминает проклюнувшиеся из семян побеги. Алла ничего не делала просто так. Она бы не стала исписывать сто тетрадок каракулями.
– А для шифра нужен…
– …ключ. Ты его ищешь в развалинах оранжереи?
– И в парнике, и в комнате Аллы, и везде в резиденции, и Каземате. Когда все закончится, сделаю музей. Мало у кого в квартирах райские птицы под потолком уборной. Не рисунки. Живые.
– Птицы не пострадали?
– Я всех вывез. У них теперь жизнь лучше нашей, Кирыч, не переживай.
– Летучие мыши, экзотические насекомые, бабочки из Амазонии, – перечисляла я, пролистывая фотографии шифровок. – Как думаешь? Что она записала здесь?