Я улыбнулась, рассматривая свои запястья.
– Не бойся, Макс, узел не на шее. Он на моих запястьях. И… даже нравится мне.
– Чем?
– Тем, что это понимаю только я.
Приблизившись, я опустила руки на его плечи. Моя ладонь скользнула под его футболку, туда, где была набита татуировка паука. И в паутине его шрама забился мой журавль, когда обе татуировки соприкоснулись.
Или это билось мое сердце?
Молния моего защитного комбинезона разошлась по сторонам. Руки Максима стянули с меня толстовку и три футболки подряд, опустили спиной на раскиданную кучу юбок Аллы.
– Крапивья нить, – изогнулось мое тело под прикосновениями Макса, – открывает дар ясновидения. Предсказать, что сейчас случится?
– Нет… узнаем, когда оно случится, – накрыл он мои губы своими.
Кажется, на лестнице какое-то время шуршали сначала приближающиеся быстрые, а потом крадущиеся на цыпочках прочь шаги Жени Дунаева. Кажется, сегодня он свою работу не потеряет.
Гадалка из меня вышла не очень.
Потому что дальше не произошло ничего. Во-первых, хоть мы и были не вполне нормальными, заниматься любовью на горе одежды мертвой девушки (максимально ненормальной) – все равно сто тысяч в гугл-степени неправильно.
А во‑вторых, мне захотелось есть, и мои пальцы, превратившиеся в пять стальных лезвий – ладони-вилки, потянулись к зрачкам-глазуньям Максима.
Белый обруч и желтый круг посередине. И не просто круг, а поджаренный желточек с ароматной корочкой, который мои пальцы-вилки жаждали проткнуть.
Что я и сделала, чувствуя непреодолимый голод.
Глава 10Токсин в головном мозге
– Вот, выпей, – протянул Максим растворимый аспирин.
Его левый глаз покраснел, капилляры лопнули, а веко припухло.
– Говорил, нельзя без респиратора ходить там.
Я лежала на софе в его квартире и рассматривала тени от плафонов люстры на потолке. Вместо света Макс зажег десяток толстых свечей, выставленных в ряд на его барной стойке.
– Это было так по-настоящему… Ты сходишь к врачу? Покажешь глаз?
– Сразу после тебя.
– Нельзя. Если отправят на психиатрическую экспертизу, что я скажу? Что вижу сестер в отражении витрин, духовок, в речке, и я уж молчу о зеркалах? Скажу, что собиралась проткнуть пальцем-вилкой яичный желток твоего глаза и слизать вытекающую влагу?
– Так и тянет отмочить пошлую шутку о протыкании, слизывании и яйцах.
– Я была на той лодке, Максим. Двадцать пять человек гостей. Один мертвый капитан, и два дня спустя глюки с вилками, – вытянула я перед собой растопыренные пальцы, проверяя, исчезли ли галлюцинации.
– Но сестер ты видишь в зеркалах не два дня, а дольше.
– Но еще ни у кого я не собиралась съесть глаза.
Максим сидел на полу. Он прислонился спиной к софе и закинул назад голову, чтобы увидеть меня.
– Вилки и сестры никак не связаны.
– У меня взяли кровь. На яды, токсины. Тебя тоже вызовут.
– Что ты ела или пила? Помнишь? На катере, что?
– Только чай. Который заварила Полина.
– Сестра Толика?
– Да. Ты его тоже хлебнул.
– Ты же не пьешь ничего откупоренного и из посторонних рук?
– И кажется, не зря.
Я легла на бок, уткнувшись носом ему в затылок.
Максим шелохнулся:
– Мы оба пили тот чай. Значит, у меня будет то же самое в крови. Когда придут результаты?
– Не знаю. Там больше тысячи наименований ядов.
– Как в детские годы на пластиковой кухне Аллы в розовых кастрюльках.
– Обещаешь, что скажешь мне правду, когда будешь готов? Что ты прячешь и что ищешь?
Или от моего горячего дыхания, или от вопроса по его шее рванул табун мурашек, и даже голос дрогнул вызванной ими рябью:
– Ответ, Кира. Я ищу ответ.
– На какой вопрос?
– Как сделать так, чтобы ты была счастлива.
– Но я счастлива. На девяносто восемь процентов. Родители живы и почти здоровы. Мама пьет лекарства, и обострения уменьшились. Папа пишет, что она ни разу не убегала с геранью. Возится с ней, пересаживает, но не ездит на кладбище. И бабушка молодцом. Справляется с огородом и закрутками. Я учусь на бюджете. Зарплаты хватает на жилье, а стажировка – это как раз то, чем я хочу заниматься. Есть друзья: Алина из кафе, Камиль из морга, Женя из лаборатории, конечно, Воеводин. И есть ты.
– На последней строчке списка?
– Вишенка на торте. И не шути пошло про вишенку, даже в мыслях!
Максим повернулся ко мне, нежно касаясь. Он словно обнимал мое лицо своим. И нет, это не новые глюки. Было приятно, щекотно, возбуждающе. Он прикасался к моей коже своим особенным поцелуем-бабочкой (раньше я называла так только ножи, а не поцелуи) еле ощутимо. Я могла услышать этот поцелуй, ощутить аромат, узнать его в ядре, что взорвалось во время моей термической реакции.
Он прошептал:
– Больше всего на свете я боюсь тебя потерять.
– Ты никогда меня не потеряешь, – произнесла я, словно пришпиливая мертвую бабочку.
В недрах разума я видела Аллу, танцующую нагой. И только кровь, сочившаяся из дырки в ее сердце, становилась окантовкой алого платья.
Я снова слышала ее слова, сказанные в оранжерее, когда она держала меня на мушке, а я кидалась в нее всеми подряд баночками с порошками и пудрами, как на празднике красок Холи.
Она крикнула: «Еще раз швырнешь, и я забуду, что люблю тебя больше всех в этой семье. Рухнешь, – кивнула она через перила, – и никакая пудра не спасет. Только посмертный макияж патологоанатома. Скоро ты с ним встретишься, гарантирую, Кирочка. Встретишься. И начнешь бояться смотреться в зеркала».
С зеркалами ясно.
А как насчет патологоанатома? Она имела в виду встречу с Камилем или его работу… над вскрытием моего тела?
Я проспала двенадцать часов, и в полдень Макс привез меня домой, проводил до двери, выгрузил из багажника десяток пакетов с продуктами, набив мой холодильник, как плюшевую игрушку ватой.
Приняв правила игры, он купил всего по три: три вида йогурта, три вида сыра, колбасы, хлеба. Белые, коричневые и перепелиные яйца. Молоко, кефир и ряженку. Индейку, курицу и утку.
Когда он уехал, я написала Воеводину, что сегодня буду работать из дома. Он пожелал мне крепкого здоровья, напомнил выпить чаю с медом и отдохнуть от недавних нервных потрясений.
Мое «недавно» началось девять лет назад – и никак трясти не перестанет. Так можно и тридцать два года в тряске прожить – столько длилось самое долгое землетрясение у берегов Суматры.
В своем ноутбуке я завела отдельную папку, назвав ее «Склеп Ракиуры». Сюда я собирала информацию, которую удалось найти про Камиля Агзамовича Смирнова. Копия его дела с вымаранными страницами, из которых мне разрешалось знать только несколько фраз: «Ракиура»; «акупунктурными техниками, в то время как»; «не подлежит доказательному методу».
Вспомнив, как Камиль надавил на три рандомные точки моего тела после неудачных попыток Михайлова взять кровь, и как боль тут же прошла, и не возникло никакого намека на синяк, я принялась читать все подряд статьи про акупунктуру.
Если сократить изыскания до короткой карточки криминалиста, выглядело это так: мастера акупунктуры верят, что по телу человека проходят особые меридианы, в точках пересечения которых сосредоточена энергия Ци. Науку относят к бездоказательной и считают, что она основана на эффекте плацебо.
Но не Воеводин со своими знаниями про акилари – науку причинения боли врагу ударами пальцев и даже воскрешения. Если верить в легенды, от которых не осталось никаких воспоминаний ни в каких книгах.
– Плацебо, – усмехнулась я, сгибая и разгибая измученный Михайловым локоть, который после манипуляций Камиля выглядел совершенно здоровым и ровным. – Всем бы такое плацебо от боли.
В научных статьях об акупунктуре скупым языком (Камилю бы понравилось) описывались так называемые «ворота боли». Методики иглоукалывания «запирают» боль, что сигнализирует о пострадавшем органе. Купируют ее.
– Но не излечивают, – выдохнула я.
Пять часов я вертелась в подвесном вязаном кресле у себя на балконе.
Первые три часа занималась каталогизированием фотографий, что мы наснимали с Камилем около мест жительства и мест трагедий по делу, названному мной «Мертвые и Живые».
Работа со снимками превратилась в механическую. Перед глазами пробегали входные зоны супермаркетов, спортзалов, кафе, библиотек, школы, садики, почта, поликлиники и торговые центры.
Жертвы могли подцепить «смерть» где угодно.
– Не слишком ли много Камиля? Возле жертв и возле меня?
Он сказал, что был на месте трагедии, когда Власов наелся битого стекла. Я набрала в поисковике название желтой газетенки, разместившей на двух разворотах фотографии с катеров «Инфинити» и «Саммерсет». Утром ее читал Камиль.
В электронной версии фотографий оказалось под сотню. И даже Феликс был не заштрихован во весь свой рост. На десятках фотографий Диана с Самантой дышали на камеру с приоткрытыми губами, томно опустив длинные ресницы.
Авторская подпись владельца фотографий гласила: «photo credit АК».
«“Ака”… Автомат Калашникова», – подумала бы я, если бы не знала единственного человека, подсевшего на дело Аллы и обладающего достаточными финансами, чтобы закупить необходимое оборудование или нанять людей для слежки.
Я помнила, что письмо, в котором он расшифровал кусок уравнения Аллы про растение борец, тоже было подписано «АК».
Пытаясь не концентрироваться на ярко оформленных, словно рекламные плакаты, статьях из блога Антона, я набрала ему по видеосвязи с ноутбука. Через пару секунд на экране появилось его улыбчивое круглое лицо в широких очках. Он отрастил волосы, выкрасил их в пепельно-белый и выделил кончики красным… так же выглядели волосы Аллы.
Сдерживая приступ тошноты, я махнула ему в экран:
– Привет. Новый имидж?
– Полезно для блога! И потом подражание – высшая форма лести!
Изображение дергалось. Он явно куда-то шагал по улице.