Бабушке хватило ума дать нам таблеток для пищеварения и не позволить съесть холодец, селедку, оливье, тарелку борща и семь пампушек. Отодвинув все это в сторону, она сварила нам овсянку.
– Нельзя в голодные желудки бросать сразу много еды.
Максим сидел на табуретке в закрученном на волосах розовом полотенце с голубыми кроликами. Его пятки свисали с домашних тапочек бабушки, одеться пришлось в ее халат для бани. Он с удовольствием поглощал овсянку, запивая киселем. Щеки его разрумянились.
Я же занималась тем, что заклеивала пальцы выданным пластырем. Пропуская суставные части, я клеила пластырь на фаланги сначала левой, потом правой руки.
Когда крест-накрест и по кругу заклеила еще и запястья, Максим отставил тарелку:
– Спасибо, безумно вкусно. Я, пожалуй, закажу себе пару штанов и футболок. Кир, ты подскажешь, какой тут вай-фай? – кивнул он мне в сторону двери из кухни.
Мы вышли с ним на балкон.
– Максим, тут нет вай-фая. У тебя же спутниковая сеть.
Он вытянул руку и отклеил пластырь у меня с шеи. Это место было не повреждено, но мне захотелось почему-то закрыть невидимую (пока что) рану.
– Кир, я звоню твоему патологоанатому.
– У девушек обычно есть свой парикмахер, гинеколог, мастер по ногтям… а у меня…
– Ты сдала кровь?
– В «Скорой», ты же видел. А что?
– Ты… ведешь себя, как я люблю, – быстро добавил он, – но клеить пластырь на сонную артерию? Все руки заклеила, запястья. Посмотри, на тебе сотня пластырей. Не можешь остановиться?
– Могу, – затряслись мои руки, как у курильщика, который заявляет, что может бросить в любую секунду, хоть сейчас, но после еще парочки затяжек. – Я просто… Макс… я сон видела. Кошмар… в подвале. Я видела девушку на столе для вскрытий. Из шеи у нее… вот отсюда, – прикоснулась я к сонной артерии с пластырем, – шла кровь.
Видела я и нечто более страшное, но зачем пугать его сильнее.
– Девушку?
– Себя, Максим. Я видела там себя!
Я коснулась того самого места, куда клеила пластырь.
– Рана была прямо тут. У меня на шее!
Максим вздохнул, прижимая меня к себе.
– Тебе нужно вернуться в Москву. Любую дрянь могли подсыпать нам в тот кофе и бутерброды.
– Мы ели и пили одно и то же… если твои анализы опять будут чистыми… это не токсин.
– А что тогда?
Вспомнив слова Камиля о том, что мне уже хватит прикрываться своими аномалиями, я ответила:
– Просто… я. И «я» буду становиться все хуже.
Но из головы не уходил и сам Камиль, и бланк с его психиатрической экспертизой, где он пишет, что мечтал бы убить свою «убийцу», ударив в шею ножом.
Он что, решил убить меня?
Но я никогда в него не стреляла. Ведь нет?
Глава 13Пер аспера… ад диагноза
– Отрицательно, – протянул Камиль бланки мне и Максиму, когда на следующее утро мы вылетели в Москву и уже через три часа оказались в бюро.
Точнее, в кабинете Камиля, где Максим прохаживался с видом экскурсанта, оказавшегося в Кунсткамере.
А с каким бы видом Камиль осматривал взорванную оранжерею?
Пока Макс совал палец в челюсть грязно-желтого черепа в бурых пятнах, Камиль озвучил результаты наших тестов, сделанных после похищения.
– В пробе № 145 505/72 Максима Сергеевича В. токсин не выявлен. В пробе № 235 107/12 Киры Игоревны…
– Жэ! – радостно воскликнул Максим.
Камиль зыркнул на него поверх очков в толстой оправе, похожий сейчас на учителя биологии в стране, где за просьбу к дылде из выпускного «не шалить» можно схлопотать тюремный срок. Он не стал просить «шалуна» замолчать и перестать пытаться жонглировать стеклянными глазами из конфетницы, прощая «неразумное дитя».
– Ты уверен, что у Макса нет токсина? – на всякий случай уточнила я, наблюдая за его странным поведением, пока он пробовал на зубок стеклянный зрачок.
– Он просто прид… любит привлекать к себе внимание.
– А что у меня? Найден?
Максим рассыпал глаза по полу, когда Камиль ответил:
– Новый всплеск не обнаружен. Процент, зафиксированный после происшествия на катере, снижается. Вас не отравили в подвале фастфудом или кофе.
– Амнистия! – хлопнул радостно в ладоши Максим.
Но Камиль быстро аннулировал его план:
– Подписка о невыезде, Воронцов, и продолжение мониторинга крови Журавлевой, – захлопнул папку Камиль перед лицом Макса.
– Чтобы Кира снова не начала клеить сотню пластырей на сонную артерию? – напомнил Максим.
– Куда? – чуть не выронил Камиль результаты проб.
Его взгляд из надменного стал рассеянным. Глаза забегали по контуру моего лица. Словно оно было запертым в клетушке кроликом, на которого сквозь прутья наставили дуло ружья (надеюсь, не моей бабушки).
Максим уставился на дергающееся плечо Камиля, и мне пришлось дернуть за плечо его, чтобы перестал пялиться.
– Мне приснился кошмар, – пробовала теперь отшутиться я, понимая поведение Макса. С шуткой вся серьезность проблемы становится на процент менее серьезной, или даже на два.
Мне экстренно приспичило сунуть между зубов черепа палец и пожонглировать стеклянными глазными яблоками.
Приблизившись, Камиль забрал у меня череп, в который я просунула мизинец, и Алла в голове шепнула, сдерживая смешок: «Не самый важный для мужчины палец!..»
– Что, какой палец? – заозиралась я.
Понимая, что Камиль и Макс оба уставились на меня, я быстро сменила тему:
– Что с дневниками, Камиль? Ошейник Гекаты – это ключ? Он вам помог?
– Опять? – резанул по мне глазами-скальпелями Камиль. – Опять «оно»? Как на катере?
Максим позвонил Жене и попросил его зайти:
– Дунаев! Дуй в катакомбы с черепами и маринованными кишками.
Появившийся в кабинете Женя выглядел как человек, не спавший три ночи подряд. Его потряхивало от кофеина и энергетиков, а еще от возбуждения охотничьего пса, взявшего след.
Я понимала, что он сейчас испытывал. Сама работала и училась ради таких же ощущений.
– Кира! – потряс он меня за плечо. —Ты в порядке, слава богу! Макс… – И тут же добавил: – …им Сергеевич, рад, что вы выбрались.
– Просто Макс, – пожал он тому руку, ставя точку в их конфликте. – Ты смог сделать перевод через ключ с ошейника?
– Смог. В дневниках много личного… и странного. Например, описание вкуса морковного пюре на ста тридцати шести страницах. А вот на юбках из гардероба кое-что поинтересней. Всего собрали двадцать два предмета одежды с вышивками. Получился текст, точнее, стих.
– Стих? – удивился Максим. – Алка вышила на сотканных ею полотнах из крапивьей нити стих? На умершем языке вышивальщиц? Сейчас… что-нибудь из раннего, – сделал он вид, что вспоминает.
Прикрыв глаза, Макс продекламировал:
– Серые глаза – рассвет,
Пароходная сирена,
Дождь, разлука, серый след
За винтом бегущей пены.
Черные глаза – жара,
В море сонных звезд скольженье,
И у борта до утра
Поцелуев отраженье.
Синие глаза – луна,
Вальса белое молчанье,
Ежедневная стена
Неизбежного прощанья.
Карие глаза – песок,
Осень, волчья степь, охота,
Скачка, вся на волосок
От паденья и полета.
Нет, я не судья для них,
Просто без суждений вздорных
Я четырежды должник
Синих, серых, карих, черных.
Как четыре стороны
Одного того же света,
Я люблю – в том нет вины —
Все четыре этих цвета [8].
Пока Максим читал, не сводил с меня взгляда. Особенно пристально смотрел на слове «люблю», сделав паузу. Камиль же все это время пробовал достать из несуществующей глотки черепа свою руку, сунутую туда по самое запястье.
– «Все четыре эти цвета», – прошептал Камиль, повторив трижды, – «все четыре эти цвета».
– Камиль? – прикоснулась я к его полечу. – Ты в порядке?
Он прокашлялся и ответил:
– Твоя сводная сестра, Воронцов, творила под псевдонимом Редьярда Киплинга? В тысяча девятьсот девятнадцатом? Этот стих входит в сотню самых читаемых в мире.
– Вазелина дать? – предложил Максим, радуясь застрявшей в черепе руке патологоанатома, которую тот никак не мог освободить.
– Держишь его в нагрудном кармане?
Максим в ответ подмигнул:
– Вдруг буду целовать Киру на морозе. Ей должно быть всегда приятно.
– Хватит вам! Женя, прочитай стих Аллы, – подошла я к Камилю и разломала державшуюся на проволоке челюсть макета. – Что она вышила на юбках? Она ведь буквально выставила их напоказ в том году… но мы не видели. Я ничего не видела.
Женя набрал в легкие воздуха, готовый зачитать творение Аллы.
– Перевод дословный. Все-таки… язык уже мертвый и словарика к нему не осталось. Итак, слушайте:
Где прозрачные стрекозы
Оставляют след на глади
Лепестка, что тоньше розы,
Заходи ко мне, не глядя.
Здесь рождаются желанья,
Всходят морок, сумрак, рок,
Погибая в предсказаньи,
Всем готовый бугорок.
Приходи ко мне без страха,
Буду ждать тебя внутри,
Без крыла, моя ты птаха,
За судьбу благодари.
Где колосья льются речкой,
Где истоки зазеркалья,
Подсвети тропинку свечкой,
Здесь обитель состраданья.
Сложно быть простой и просто.
Вьются вьюгой мои стебли,
Из могил пробьются в гнезда,
И совьются, и прольются
Алым, красным, кровяным,
Коль отверстья пулевые,
Дверь в прощение…
Иные… прочитают, разгадают,
Им дарую я спасенье,
Остальным – освобожденье.
– Ничего не понял… – изрек Максим, – это точно на русском, а не на каком-то аллегорическом?
– Аллегория строки «всем готовый бугорок» яснее ясного, – соединил Камиль руки в замок под подбородком. – Остальное – загадка, послание, манифест.
На этих словах Камиль, Женя и Макс уставились на меня, словно я была переводчицей с языка Аллы на человеческий.