– В Оймяконе?
– Это даже… поэтично, – задумался Антон. – И там лабиринт. Никто просто так к склепу не подберется. Фанаты, ну, – захохотал он, – то есть чтобы фрики не заваливались, такие как я!
– Ты там был?
– И не один раз, но не прошел лабиринт. Он занимает десять тысяч гектаров, а веревок проложено на пятьдесят километров только. Запутанный. Невозможно его пройти. А потеряться и замерзнуть до смерти – запросто.
– Потеряться?
– Думала, она устроит детский лабиринтик с тремя поворотами? Там знак еще огромный, типа свернешь и помрешь, сам виноват! Землю Воронцов ту выкупил. Делает что хочет. А вокруг такое… сама увидишь! Круче Диснейленда и фестиваля Бернинг Мэн!
– А кто-нибудь проходил лабиринт?
– Знаешь, Журавлева, – ответил он, – почитай-ка блог! Там есть все, что ты хочешь узнать, – захлопнул он крышку, и монитор передо мной погас.
Спустя двадцать минут я уже знала, что трое «туристов», отправившихся в Оймякон пройти к склепу дочери олигарха, получили обморожения. Один остался без трех пальцев, второй без стопы, а третий без кисти. Они провели в лабиринте неделю, пока их не отыскали поисковые собаки.
Из-за бурной лесной растительности эвакуация пострадавших с вертолета была невозможна, а внутри ледяных стен, судя по всему, установили глушилки, блокирующие любой радио– и спутниковый сигнал.
– И как я умудрилась ничего не знать про такое сооружение? Или, – быстро прикинула я, – хорошо, что я ничего не знала.
Хорошо еще было то, что Максим не звонил и не писал весь день. Я не знала, как его правильно разлюбить, чтобы спасти, не знала, согласится ли он на это. Да и вообще я не знала, есть ли еще у него та самая ненормальная любовь?
Или жизнь ему все-таки дороже?
Пусть это и жизнь, в которой нет меня.
Вернувшись домой, обнаружила, что в коридоре вкручена одна, но лампочка. Разбитые осколки зеркала убраны, кровь смыта, а с кухни доносится аромат не разогретой, а приготовленной пищи.
– Это что, опять токсин мне дурит мозг? – подняла я на руки Гекату и прокралась вместе с ней в сторону кухни.
– Кира, – услышала я на полпути голос, – это я, не пугайся.
– Камиль? Что ты делаешь?
– Ужин. Из трех блюд, – закрыл он холодильник. – Я, кажется, понял, что тут к чему. Все специи по три. Три вида молока. Три вида сыра.
– Слушай, я не успею поесть, – отдала я ему в руки Гекату. – А ты как раз присмотришь за хоряшей.
Геката вилась пушистым кренделем, желая спрыгнуть с незнакомых рук.
– Куда собралась? На тренировку?
– Нет, – ответила я, удаляясь в спальню.
– Нет, но?.. – ждал он продолжения реплики.
– Нет и все, Камиль, – вытащила я рюкзак. – И закрой, пожалуйста, дверь. Мне нужно переодеться, – раскидала я по углам комнаты балетки.
Он встал ко мне спиной.
– В поход?
– Ага.
– Далеко?
– Н-да.
– Надолго?
«Как бы не навсегда», – подумала я.
– Дверь, Камиль! – напоминала я, хватаясь за края последней майки, готовая ее сдернуть.
– Я подожду на кухне.
– Стой, – вернула я футболку на место и подошла к компьютеру, – на рабочем столе папка. Она подписана «СНЭВУВМВПИТС». Означает «самоубийства неясной этимологии, возможно, убийства, возможно, маньяк, возможно, природный или токсичный след».
– Покороче нельзя было?
– Я и назвала аббревиатурой. В ней экселевский файл. Он будет по ссылкам выкидывать фотографии и списки инфраструктур районов шести жертв, к которым добавился капитан Власов, и восьми, если считать Полину. Но она не умерла, а у меня там про возможных выживших ничего нет.
– Куда ты? – опустил он рюкзак обратно на матрас, пока я решала, поместятся ли в ручную кладь мои прошлогодние унты из оленьего меха. – Все равно узнаю. Один звонок, и мне доложат.
– Ты со мной не поедешь, Камиль. У тебя работа, практика, Геката, а я вольная птаха. Куда хочу, туда лечу.
– Надеюсь, ты летишь не к Гекате, – усмехнулся он, а я скривила губу. – У тебя спина изрезана и предплечье. Нужны перевязки и покой.
– Ты зашил предплечье, заклеил спину. Больничный не выписал, а значит, я трудоспособна.
– А дееспособна ли?
– Свой тест на психпригодность давно смотрел?
– Я пытаюсь помочь.
– А я пытаюсь, – кивнула я, – не дать вам всем погибнуть из-за меня.
– Думаешь, вернув из преисподней свое тело, ты не убьешь бабушку, мать и отца?
– Шантаж, – резюмировала я. – «Кроме тебя, у них никого нет – не ходи в клуб ночью», «кроме тебя, у них никого нет – не катайся с тюбинговой горки в лесу». Можно все под эту формулу подписать.
– Меня спасать не от чего, Кира, – ткнул он пальцем в висок со шрамом. – Я уже умирал.
В этом он оказался прав, и крыть мне было нечем. Если я решаю, как мне жить, то и он вправе.
– Сокращу твои расходы на мобильник. Оймякон, – ответила я, – склеп Аллы. Я еду туда.
– Прочитала блог Антона. А я все думал, когда же? – скрестил он руки.
– А ты читал?
– А кто тут следователь? Пришлось. Значит, решила испытать судьбу в лабиринте? Таких веревок нет, чтобы на все тоннели хватило. По моим оценкам, в нем суммарно более тысячи километров троп. Рация, мобильники, GPS работать не будут. Ты понесешь с собой провизию и воду, палатку для ночлега и топливо для обогрева. И сколько идти до усыпальницы, никто не знает.
– Ничего из этого не понадобится, – развернула я лист с переписанным текстом стихотворения, – это карта, Камиль. Ключ был на ошейнике Гекаты. Алла сама рассказала мне про юбки. Она оставила эти послания для меня. Ни для Макса, ни для Жени, ни для Воеводина, а для меня. Ты был прав.
– Я просил расшифровать текст, а не бросать кубик снова на ее игровом поле.
– Она гений, да? Умерла, но ее игра все живет и живет.
– Надеюсь, Кира, тебе не придется умирать, чтобы выиграть.
– Но ты не проиграл, – кивнула я на его шрам, – ты выиграл жизнь.
– Соперник поддался. Ты сама это знаешь. Алла не такая.
– Она мой Стив, – сгребала я в рюкзак термобелье, фонарик, свечи, надувную подушку для перелета, шерстяные варежки и носки. – Ты хотел знать правду обо мне, напарник, так вот она: я слышу шепот Аллы в голове и вижу в отражениях зеркал мертвых сестер. И не уверена, что дело в токсине. Аллу никто не травил, как мою маму или бабушку. Они… просто такие.
– Готовишься принять эстафету?
– Хочу сделать что-то, пока бегу, Камиль. Хоть что-то хорошее, пока…
– Хватит, – забрал он у меня рюкзак. – Ты сама говорила, что напарники должны прикрывать друг другу спины. Я еду с тобой.
– Но мы больше не напарники.
– Значит, еду в отпуск.
– Хорошо, Камиль. Но помни, стоя у меня за спиной и прикрывая: я все равно могу тебя убить. И в склепе Аллы появится новая могила.
Он не задумался ни на минуту:
– Закажу такси. Нужно собрать снаряжение. Иди поешь.
– Что приготовил?
– Жареную рыбу. Сегодня же четверг.
Что ж, посмотрим, какой стороной ляжет фишка в этот раз.
Глава 16У меня шесть, у него четыре
Только вот после ужина фишка легла входящим звонком от Воеводина. Камиль включил громкую связь, ответив на звонок одним словом:
– Здесь.
Я закатила глаза: «Ну а где? На Солнце, что ли? Здесь…»
В последние дни Камиль выглядел еще более небритым и заросшим. Он постоянно менял расположение очков: то закидывал их стеклами на загривок, то, вспоминая, что его лицо с обратной стороны, возвращал на переносицу. Но если он не побреется и не подстрижется, рано или поздно и я не разберу, где у него подбородок, а где затылок.
– Камиль, Кира с тобой? – спросил Воеводин.
– Она здесь.
Отлично, я там же, где и Камиль. В варианте «г» моего теста на профпригодность с оттенками и сроком годности в сферах герл-карьера-жизнь.
– Полина Огонькова пришла в себя после операции.
– Дала показания? Что в них?
– Нет. Молчит. Сразу плачет, когда к ней подходят представители полиции, адвокаты и даже родители. Со мной тоже не стала беседовать, но, узнав, что я из бюро, сказала, что будет говорить с Кирой. Попросила позвать ее очень срочно. Телефона у Огоньковой нет. Родители ее оберегают от любой информации.
– Меня уволили. Я не могу брать показания.
Услышав мой голос, Воеводин добавил:
– Теперь это плюс, что ты не работала у нас. Ты стажировалась по временному договору. Полина боится полиции. Думает, ей никто не поверит.
– То есть? – резанул по мне взглядом Камиль. – Есть связь? Между ней и Кирой?
Выждав пару секунд, вздохнув, Воеводин произнес:
– Алла Воронцова – вот их связь. Полина Огонькова ее знала. Кира тоже. Уверен, Полина хочет об этом рассказать и… что-то чуть больше этого.
– Что требуется выяснить? – спросил Камиль с минимальным уровнем эмоций. – Есть план? Будет нужна прослушка?
– Так точно. Через микрофон ты подскажешь Кире, какие задавать вопросы. Главное, дать Огоньковой возможность высказаться. Пообщаться с Кирой как с подругой.
– Ясно, – кивнул Камиль.
– У меня отпуск, – встала я из-за стола, принимаясь за мытье тарелок. – Полина еще слаба. Пусть поправится. Как подруга я поболтаю с ней позже.
– У токсина отпуска нет, Кира. Ты на меня обижена, я понимаю…
– Вовсе нет, – выдавила я в три раза больше моющего средства, чем было нужно, – я не обиделась, и вы не понимаете. Ни Полю, ни Камиля, ни меня.
– К несчастью, Кира, у нас с супругой не было детей. Надеюсь, однажды ты напишешь учебник «Психология родителя. Первый курс», и я его прочитаю.
«“Психология криминалиста”! – сдавила я губку, выжимая концентрированные слова Воеводина. – Да чтоб этот учебник провалился!»
Я ненавидела сейчас всю криминалистику разом. Я не следователь! Я чье-то дело, чья-то цель, загадка, преступница и жертва – я сразу все в этой истории, и сколько еще во мне осталось не облитых чужими слезами и кровью страниц?
Воеводин повесил трубку. Камиль облокотился спиной о мойку и не отходил, пока я раз за разом швыряла губку, то вытирая кран, то плитку, то намыливая одну и ту же вилку раз за разом.