Женя обрадовал меня новым фактом:
– Твоя бабуля не затронула выстрелом сухожилие, иначе я не смог бы сделать вот так! – схватился он за скальпель и выдернул нож из моей шеи. – У тебя двадцать секунд, Кира. Я слушаю твою надгробную эпитафию!
Чувствуя нарастающую пульсирующую боль, я не смотрела на Женю. Я вспоминала сон, в котором лежала на резекционном столе морга. Смотрела в белоснежные квадраты ламп, видя в них шевеление облаков. Серые пластиковые шторки возле стола патологоанатома взмыли в порыве сквозняка двумя журавлиными крылами, огибая меня, приглашая в полет.
Это было мое единственное истинное знание о том, что я окажусь на том столе.
Еле шевеля пересохшими губами, я продиктовала эпитафию:
– Психология криминалиста… первый курс… глава шесть…
Наши с Женей взгляды встретились всего на секунду.
Тот самый миг, ради которого я пошла на все это, – увидеть его, рассмотреть Дунаева Евгения. Как он был похож в тот момент на меня. На все то, что я в себе так ненавидела и так любила. На серую сторону, не понимающую, за хороших она играет или за плохих. В белый квадрат ей метнуться или в черный на полотне финишного флага.
Женя успел замахнуться только что выдернутым из меня скальпелем, и это было последнее, что я увидела, перед тем как грянул выстрел, надеюсь лишивший всех сгибательных функций его не пострадавшие ранее сухожилия.
Мой разум отделился от тела.
Невероятное ощущение – полет. Вот что испытывают птицы в небе. Стараясь не врезаться головой в потолочные лампы, я следовала за своим телом, наблюдая с потолка за ворвавшимися в кабинет лингвистов Воеводиным и Смирновым.
– Камиль, она жива? – торопился за врачом Воеводин, перестав проверять мой пульс.
– Относительно, – дернул он плечом и посмотрел куда-то над собой, – реанимационный набор! Быстро! Пульс нитевидный.
Мое тело положили на стол. В сторону полетели пуговицы разорванной рубашки. Ее ворот был похож на алое ожерелье из образовавшихся кровоподтеков. Я могла бы надеть черную рубашку и стать как традиционный бело-клетчатый флаг, которым дают отмашку при пересечении черты, но я была живой.
Всегда.
Отравленная Аллой… или «Аллой» (готовы ощутить эту разницу?), я не пересекла черту, надеясь, что возле древка мне выпадет белая клетка. Пусть в крови, пусть подшитая и подклеенная, но она останется знаком того, что я жива.
Такие аллегории приходили мне на ум, пока Камиль тер друг о друга железки с яркими проводами, пока я стояла в стороне от своего тела возле мыльни и не могла отвести взгляда от них.
Из зеркала над умывальником на меня смотрели сестры.
– Кира! – впервые услышала я голос Иры. Он был такой же, как у меня. – Кира, мы здесь, – подала она мне руку, – мы тебя видим.
Я протянула ладонь в ответ, коснувшись пальцами зеркальной глади, чувствуя, каким жидким становится серебро.
– Мне идти за вами? – спросила я, понимая, что, стоит немного надавить на поверхность, и я окажусь в зазеркалье целиком.
Мира убрала локон за ухо, точь-в точь как делала я, и ответила:
– Ты взрослая и сильная, как мы.
– Скажите, кто виноват? Мира! Ира! Умоляю вас! Расскажите правду! Почему вы умерли?!
Сестры переглянулись, и обе вытянули ко мне свои ладони, ставшие серебристыми. Ставшие похожими на зеркала, в которых отражалось мое бледное заплаканное лицо.
Их руки прошли сквозь зеркало и опустились мне на грудь.
– Нет! Я не готова вернуться! – воспротивилась я.
– Ты не готова остаться, – ответили они в унисон, плотно прижимая ладошки, словно бы обняв ими мое сердце.
Я ощутила жар и встряску, что повторилась дважды. Сколько я ни звала сестер, они лишь продолжали растворяться и, перестав улыбаться, исчезли в ярком свете.
Я зажмурилась и распахнула глаза, тут же снова смыкая веки от боли из-за бьющей по ним хирургической лампы. Камиль светил фонариком в зрачки, и я хотела убить его за эту пытку.
– Нет… я не готова, – повторяла я, – они не успели сказать… не успели.
– Кира, тише, – надавил Камиль рукой мне на лоб, когда я попробовала подняться и бежать в сторону мыльни, туда, где стояли раковина и зеркало, туда, где остались Мира с Ирой.
– Камера… – напомнила я про главное.
«Не спалил ли он дефибриллятором камеру-призрак, которую мне дал Воеводин?»
– Запись признания получена, Кира, не беспокойся, – ответил Воеводин, еле сдерживая дрожь в голосе. – Дунаев взят под арест. Все закончилось. Ты сделала… что-то невероятное и по всем пунктам незаконное, но теперь мы все знаем. Пшеница будет уничтожена, как и кафе.
– Я… в морге?
– Тут нет операционной, – ответил Камиль, стоявший по одну сторону резекционного стола (Воеводин был по другую). – Семен Михайлович, вам нужно выйти, или халат с маской наденьте. Я должен наложить швы.
Воеводин молчал. Он гулко барабанил пальцами, пока Камиль не остановил его.
Тогда Воеводин произнес:
– Ты не Журавлева, ты Кальмарова! У кальмаров три сердца. Одно ты отдала в оранжерее Аллы, одно оставила в лаборатории Жени, осталось последнее, Кира. Не потрать его зря.
– Научились… аллегориям… из китайских печенюшек? – улыбнулась я.
– Ты научилась большему, чем я мог представить, – хлопнул он учебником для первого курса по столу.
– Мое ранение, – прикоснулась я рукой к горлу, – теоретически не опасно. Лезвие проткнуло кожу… и ничего не задело. Только Камиль так умеет… но мне пришлось его… уговаривать. Женя ошибся в одном, выдергивая нож.
– В чем?
– Не знал, что я… Осьминогова.
– Кальмарова, – поправил Воеводин.
– Все они… головоногие.
– И чтобы ты встала на ноги, – нахмурился Камиль, – я должен подлатать то, на чем держится твоя голова, Кира! Поэтому вы двигаетесь к задержанному, – строго велел он Воеводину, – пока я задержу Киру и обездвижу, чтобы склеить и пришить, – дернул он уголком губ.
Закрыв за Воеводиным дверь, Камиль вернулся к столу, придвинув круглый табурет, и погасил хирургическую лампу.
– Закрой глаза и сделай глубокий вдох. Надавлю на точки, которые помогут тебе быстро восстановить силы.
– Мне бы такую методичку… про кунг-фу на пальцах.
– Акилари.
– Научишь?
– Нет.
– Научишь, – произнесла я второй раз без вопроса, – мы напарники, я должна уметь все, что умеешь ты.
– Тогда не учи меня выживанию со скальпелем в шее. Хватит с нас учебника Воеводина.
– Воеводина и второго автора на букву «А».
Я закрыла глаза, чувствуя быстрые, резкие, горячие нажатия, после которых перестала кружиться голова, прошло одеревенение мышц и даже сломанный от поцелуя Максима зуб больше не ныл.
– Я много раз представлял тебя здесь, – произнес Камиль, пока накладывал швы на порез.
– Ножи в горле… девушки в морге… Психологи, Камиль. Сходи на сессию, смени фантазии.
Камиль отрезал нить, наложил марлевую повязку:
– Я не псих.
– Я тоже.
Мы улыбнулись, глядя друг на друга, и Камиль произнес, глядя мне в глаза:
– Анна – девушка с острова. Она сказала: «Нож в моем горле спасет тысячи жизней. Когда придется – бей». Я не понимал, что она имеет в виду. И в каком «моем горле»? Она говорила о тебе. Знала, что мы встретимся и что это будет важно. Знала… что ты будешь на нее похожа.
– Я не она…
– К счастью.
– Ты сделал это ради Анны?
– Я обещал. Как только кивнул, она в меня выстрелила.
– Интересная была лавстори…
– Знаешь, что рождает термоядерная реакция?
– Что?
– Звезды, Кира. Химический состав, спектральные классы, эволюционные стадии различаются, но термоядерная реакция происходит внутри каждой. В тебе. Или в ней.
– Самое романтичное, на что ты способен, Камиль? – попробовала я сесть, чувствуя в себе прилив сил после его акилари. – Назвать девушку звездой, уточнив, что внутри нее ядерная бомба?
Камиль подвинул треногу капельницы, проверяя крепление систем в обоих моих запястьях.
Он облокотился о резекционный стол, произнося спокойно и не спеша:
– Я уволился.
– Чего? Ты бросишь меня в бюро одну после всего, что мы пережили?
Его плечо дернулось, но не от приступа, он просто пожал им:
– Ты в это веришь? Что я тебя брошу? Ты моя напарница, правильно?
Я кивнула:
– Рыбак рыбака…
– Главное, не по четвергам… – научился он наконец-то ироничным шуткам. – Я уволился, когда Воеводин пригласил тебя на стажировку.
– Ты не мог меня видеть. Я понимаю.
– Я не мог представить, что сделаю это… что воткну «в нее» скальпель.
– Скажешь мне ее фамилию?
– Ты ничего не найдешь, Кира. Но если хочешь… – прикрыл он глаза.
– Анна? А дальше?
– Дальше Ракиура.
– Анна, – чему еще я могла удивиться, – Воеводин сказал, что шестую главу учебника писал не он. Помнишь обложку? Авторство книги – «В. А.». На ней классическая подпись Воеводина – буква «В» – и точно такая же буква «А».
– Думаешь, Анна написала тот учебник?
– Как минимум одну главу точно.
– Зачем?
– Просто поверь, Камиль. Как Воеводин верит в звезды.
– Звезды – ядерные бомбы, помнишь? Они ставят точку всему. И даже в истории со спорыньей.
– Нет. В нашей истории со спорыньей точку поставит камелия.
– Точку для кого? – не понимал он.
– Для тебя, Камиль. Должен ведь ты найти причину сменить фантазии о скальпеле в чужих шеях на что-то другое.
– И что там у меня в финале, Журавлева?
– У тебя не журавль, Кам, а белый аист.
– Кам… – улыбнулся он. – Меня так жена называла.
– Кама-кама-кама-кама-кама-камелия, – напела я, – знаешь эту песню?
– Маша ее напевала часто. Пробовала меня как-то растормошить. Отвлечь от работы в морге, заставить общаться с ней.
– Камиль… почти Камелия, что расцвела шесть лет назад, а ты и не заметил.
– У вас с Воеводиным батл? Осьминоги, кальмары, журавли, камелии? Я – патологоанатом, сотрудник морга. Я понимаю на латыни, но не на языке романтических аллюзий.