Я описала глазами круг, беря его за руку:
– Твоя жена Маша Зябликова назвала дочку Камелия. Она зовет ее Лея, а имя дала в честь ее отца – Камиля. В честь тебя. Поздравляю, теперь ты папа, Смирнов.
– Что?.. Кира… У тебя токсин не выветрился. У нас с Машей не было детей.
– Она уехала, не сказав, что в положении. Кто купил фотографии пляжа и камелий, которые я приняла за розы?
– Маша… мы виделись с ней в тот день последний раз.
– Ты просто не полюбил ее так, как ту девушку с острова. Она чувствовала это, потому уехала в Калининград. Но твоя дочка… Лея. Я видела ее… как я сразу не поняла, что она твоя копия!
– Ты ошибаешься… Я не верю…
– Мне даже ДНК-тест не нужен, чтобы точно знать. Лея – твоя дочка. Придется тебе поверить. Ты служишь в бюро Воеводина. Красивое уравнение судьбы, не правда ли? Воеводин бы сказал, что дочка – твоя звездочка в руках, а мы с Аллой говорим, что она твоя карта к спасению.
– Мы с Аллой?
– Какой смысл отрицать, Камиль? В ней и во мне одинаковый геном. Прекрасный и ужасный, как термоядерная реакция внутри звезды. Звучит красиво, но может убить целую планету.
Камиль ничего не сказал. Я отвела взгляд, когда ощутила его горячие руки, сомкнувшиеся вокруг меня в объятии, и влажную щеку, прижавшуюся к моей щеке. Нет, сердце Камиля и миндалевидное тело его головного мозга все еще оставались внутри, а не на какой-нибудь полке холодильника между маринованными огурцами и томатной пастой.
Из его глаз текли горячие слезы, из тела вырывались рыдания, и пусть он отпускал сейчас навсегда свою Анну, выплакивал ее, забывал. Стирал не только ее глаза, но все изображение целиком, что рисовал когда-то с лучшими профайлерами, составителями портретов для объявлений «их разыскивает полиция».
Сердце Камиля больше не искало. Оно готово было обретать. И я давно не была так счастлива, как сейчас. Кем бы ни была его загадочная Анна, она привела его в эту самую точку созвездия, замкнув линию его судьбы. Как сказали бы мы с Аллой, она поставила знак равенства между Камилем и Камелией.
Два месяца спустя я жила в новой квартире, съехав с той, которую мне когда-то помог арендовать Женя.
Как удобно он придумал – прямо над кафе «Вермильон», где время от времени я покупала круассаны из муки со спорыньей, что меня и травила. Моя подруга Алина и остальной персонал кофейни ничего не узнали о причине закрытия сети. Вспомнив старых знакомых в кофейне «Биб», я помогла Алине устроиться туда менеджером.
Все пострадавшие, доведшие себя до смерти необычными способами, тоже покупали булочки в сети этих кафе возле своих домов. Токсин оказался настолько сложным по структуре (я не удивилась ни на грамм), что расшифровке не поддавался. В нем были схемы, что не только сводили ученых с ума, но и добавляли Алле гениальности.
Пятнадцатилетний парень, как и я, выиграл корзину с выпечкой в кафе по лотерейному билетику. Он получил одно из сильнейших отравлений из всех. Дозировки хватило, чтобы он с точностью вспомнил расположение вен человека, потому что недавно смотрел об этом научную программу (эти нюансы по делу рассказал мне позже Камиль).
Гимнастка, очевидно, решила, что выступает на олимпиаде. Содержание токсина в ее крови было минимальным.
Женщина с землей почувствовала сильнейший голод, потому что полжизни просидела на диетах, запрещающих сладкое. Землю она, скорее всего, приняла за шоколадную крошку.
Кума военного с гитарой мечтала выступать на сцене, пробуясь в молодости во всевозможные проекты и шоу, где искали певцов. Свой номер она исполнила в софитах фар несшейся на нее фуры.
Сценарист самостоятельно удалил себе зубы в преддверии установки новых имплантов, а студентка с циркулем смогла решить все задачи начертательной геометрии, хоть и не посетила ни одной лекции по предмету, только вот ватманом стало ее тело, а не бумага.
Капитан катера мог съесть стекло, решив, что закусывает салом элитную водку. Полина, как принцесса на венском балу, короновала себя расплавленной короной.
Во мне токсин усилил скрытую агрессию. Я действительно целилась на «Инфинити» в Феликса, а не в бензобак. Кажется, в те разы я просто удачно промазала. И Максима порезала тоже я, чуть было не повторив все то же самое с Камилем битым стеклом.
Моя экселевская табличка свелась к единственной ссылке из всей инфраструктуры с мест трагедий – единственным совпадением стал кафетерий «Вермильон».
Сеть «Вермильон» закрыли за час, и ледяной лабиринт в Оймяконе тоже, расстроив туристов, которые не успели сделать селфяшки напротив склепа Воронцовой, самой же ее там никогда не было.
Территорию лабиринта оцепили, выставив круглосуточную охрану.
Все побеги красной пшеницы были собраны и, как сказано в заключении, уничтожены. Обнаруженный в них токсин не поддавался расшифровке. Потому дело засекретили, поставив его где-то рядом с папками про Ракиуру, в которых сотни страниц вымараны черными полосами, а то и вовсе представляют собой подделку, в то время как настоящее дело предано огню.
Я, Воеводин и Смирнов стали черными полосами на тюремной робе Евгения Дунаева и его сообщницы Татьяны Кроликовой (вот, не зря мы с семьей все беды списывали на радиоактивную крольчатину!).
Именно Татьяна, используя универсальный ключ, взломала мой телефон в один из тех дней, когда мы с ней обедали в кантине. Доступ получил Женя. Он знал обо всем через мою переписку и прослушку звонков.
Воеводин аннулировал контракт с Константином Серым, а все универсальные ключи, созданные для получения разведданных, были уничтожены.
Я так и не поняла, зачем Воеводин вообще заключил с Серым тот контракт. Никакой пользы он бюро не принес, но, кто знает, как шло бы расследование, если бы код не был создан.
О закрытии сети «Вермильон» не написала ни одна газета, даже желтая пресса проигнорировала очередную разорившуюся сеть. Только сайт Антона Коровина разрывало от количества обзоров и статей, пестрящих заголовками: «Радиация, яды, а может, и сама отравленная спорынья стали причиной закрытия «Вермильона»?»
– Спорынья? – зачитывала мне Полина статью, когда мы с ней прогуливались в парке вместе с резвящейся в траве Гекатой. – Придумал тоже! Что за ерунда! – сунула она мобильник со статьей в карман, решившись наконец-то спросить про главное: – Кир…
– Нет, – ответила я.
– Но я еще ничего не спросила!
– Ты собиралась спросить про Максима. И мой ответ – «нет». Мы не общаемся, не видимся, не переписываемся, и я не знаю, где он.
– А хотела бы знать? Умоляю, не говори сразу «нет»! И нет… – строго добавила она, заметив, как лезут на лоб мои брови, – он не подсылал меня к тебе. Я просто не могу поверить, что вы расстались. Вы были такими… такими… как белые лебеди! Словно на всю жизнь!
– Мы даже не были серыми журавлями, Полин. Они, кстати, не создают пары на всю жизнь. Серые журавли то вместе, то порознь – раз… и не навсегда.
– Не журавли, не аисты, а кто вы тогда?
– Мы, – подняла я на руки хоряшу, снимая с ее шкурки травяную косиножку, – пауки-птицееды.
– Фу! Какой кошмар! – взяла она меня под руку. – Расскажи тогда про своего нового парня, с которым ты вышла из такси. Он такой… загадочный и немного дерганый, но красавчик!
– Он напарник по службе и больше ничего.
– Ты его тоже когда-то спасла?
«Нет, – подумала я, – его спасла другая убийца».
– Почему он не пошел на прогулку с нами?
– Торопится в аэропорт. Он ждал своего вылета целых шесть лет.
– Куда? На Марс?
– Транзитом через Калининград.
Опустив хоряшу снова на травку, я обернулась в ту сторону, куда уставилась Геката. Полина неспешно шла дальше, рассказывая что-то про свое путешествие на Камчатку… И пусть мой напарник по службе на прогулку не отправился, зато мой бывший напарник по отношениям прогуливался за рулем, держась поодаль на противоположной стороне дороги.
– Максим…
Я не знала даже, опасно ли было Полине быть там же, где и я. Может, он приглядывает за ней, а вовсе на за мной? Особенно в отсутствие Камиля, уехавшего с чистой совестью, когда токсин у нас с Полиной полностью перестал определяться.
Заметив, что обнаружен, Максим припарковал арендованный «серый» автомобиль (как у всех) и вышел из салона, переходя дорогу.
– Хотя бы не на белом минивэне.
Я могла бы заметить микроавтобус с номером «ККК 222» еще на парковке недалеко от пристани с катерами. Или хотя бы увидеть его фото, если бы следила за сайтом Коровина. И тогда разгадка оказалась бы куда очевиднее, потому что через лобовое стекло там были отчетливо видны Дунаев и Кроликова.
Женя ловко подкидывал мне улики, наводящие подозрение на Макса и Камиля. «Кастрюльное» ООО было оформлено на Максима Воронцова и Константина Серого, но у Жени Дунаева, как у водителя, остались все доверенности и ключи от служебного транспорта, на котором нас с Максом и похитили.
Если бы я увидела Татьяну и Женю тогда на берегу озера, не случилось бы похищения, Оймякона и моего иммерсивного театрального представления со скальпелем, но… я бы ничего не узнала про дочь Камиля.
– Поль, мне пора! – догнала я подругу. – Прости, – поглядывала я через ее плечо на приближающегося Максима. Зная меня, он перестал бежать. Ему не догнать, пока я не позволю, – вызов из бюро, увидимся!
– Хорошо, ладно… пока!
После моей встречи с сестрами в зеркале морга я перестала видеть их во всех отражениях, но недавно пересчитала рыбок в аквариуме стоматологической клиники, а вечером купила себе на подоконник куст герани.
Я точно знала: симптомы проявления Аллы во мне – звуки ее голоса в голове – будут повторяться.
Так или иначе я буду становиться ею. Хорошая половина Аллы звала себя Яной. Она двигалась от черного к белому. Я наоборот – от белого к черному, застряв на середине в серой зоне.
Но сколько еще я в ней продержусь? На какой вере? Ведь даже с верой все мы эгоисты, пока молимся лишь за себя.