Мама отложила инструменты, вытянула руку и прижала меня к себе. Она гладила меня по волосам, а я пыталась сдержать слезы, чтобы не размазать макияж, сделанный утром в салоне.
– Я люблю тебя, мам. Очень.
– Мой птенчик. Люблю тебя больше жизни.
На улице в такси нас уже ждал отец. Он галантно открыл нам с мамой двери и подал руку. Пока я не слышала, они обмолвились парой фраз и обнялись. Мне нравилось, что между ними всегда была особенная нежность и доверие.
Всегда, что бы ни происходило.
– Вам понравится зал… Лучший декоратор создавал украшения, ну, типа арт-объекты.
– Объекты? – удивился отец. – Как в музее?
– Как в жизни, пап. Жизнь – лучший художник.
– Если только абстракционист, – улыбнулся он, подмигнув маме.
Она кивнула ему и приоткрыла окно. Наступил конец ноября, сегодня двадцать второе. По ночам уже шел снег. Мама жмурилась, когда прохладные снежинки опускались ей на ресницы и стекали дорожками с уголков глаз.
– Ты в порядке? – взяла я ее за руку. – Что-то не так?
– Снег, – ответила она, – не знаю почему, но мне хочется надышаться снегом.
Я любила улыбку мамы, у меня точно такая же. Глаза – папины, а все остальное ее.
В фойе ресторана отец долго не сводил взгляда с заказанных мной инсталляций.
– Нравится! – обрадовалась я. – Мой проект!
– Журавли совершенно определенно выглядят не так, моя милая.
– А ты много их видел? Вы же в городе с мамой живете!
Я шла на пару шагов впереди родителей. На мне был любимый фасон платья с высоким разрезом по ноге от бедра. Чтобы не шокировать отца, я накинула свободное болеро из черных перышек, прикрывая декольте, а на ноги обула высокие ботинки на шнуровке.
– Какой красивый зал, – рассматривала мама вздымающиеся между столиками инсталляции, созданные из ткани.
Они напоминали сразу и колонны, и деревья, и цветы с широкими шапками. Под ними расположились круглые столы на тридцать гостей. Мы не стали приглашать сто или двести. Главное – семья, ближайшие друзья, коллеги.
Я заметила, как мама отошла к одному из столиков, открыла бутылку с водой и запила голубую таблетку. Она носила их в серебряном кулоне на шее и никогда не выходила без них из дома. С тех пор как мама стала пить новое лекарство, где-то полгода назад, мы с папой заметили грандиозные улучшения.
Она стала общительной, не уходила в себя и не пропадала из дома, снова вернулась к садоводству, которое на какое-то время забросила. Ее герань побеждала на международных конкурсах, к ней приезжали брать интервью, но она общалась только с одним журналистом из всех – эксклюзивно, а за наградами вовсе не ездила.
Поздравительными телеграммами она подпирала ножки дребезжавшего холодильника.
Ко мне подходили гости, поздравляли с помолвкой. Я знакомила всех друг с другом, ожидая второго главного виновника торжества – моего жениха, но его все не было.
«Где ты?» – набрала я ему, урвав минутку, когда осталась на веранде балкона одна.
Падал снег, мои военные ботинки скользили по ноябрьской наледи, а подол платья был открыт всем ветрам, вздымаясь до подбородка.
– Что-то случилось? – беспокоилась я, что его до сих пор нет.
– Да так, ничего ужасного. Просто… это все отец!
– Он в порядке? Вы где?
– На парковке за рестораном. Он сидит так уже час у себя в лимузине, держит бокал и…
– …напивается?
– Как раз нет, просто… смотрит на него.
– Смотрит? А что в бокале?
– Тархун какой-то.
– Мне подойти к вам?
– Нет. Тут холодно. Пусть кавер-группа начинает играть. Если он не оторвет свой зад от сиденья, я пойду без него. Две минуты!
По залу раздались аккорды песни:
Что мне осталось…
Полчаса долбить в дверь и не дозвониться.
Что мне осталось?
Молиться! На свет звезды, на свет серебра.
– Потанцуем? – предложила я папе, когда свет приглушили и гости принялись выходить танцевать «медляки», а банкет в честь помолвки неспешно набирал ход.
– Конечно, родная, – улыбнулся он.
– Пап, скажи, как ты понял, что любишь маму? И что это настоящее?
Его щеки порозовели. Оттянув тугой ворот рубашки, он смутился.
– Что? – покраснела теперь и я. – Если это какой-то интим, то не надо!
– Нет… понимаешь, у нас все было как-то не по-людски.
– По-птичьи, да? Вы ведь Журавлевы.
Песня продолжала разноситься по залу:
И чтобы с тобой ничего не случилось,
И чтобы с тобой мои были ветра.
Что мне осталось?
Быть твоим псом, молчаливым и добрым,
Пасмурным утром лизать твои руки и губы,
Иной раз я смотрела на родителей и видела то, чего не существует. Не знаю, как объяснить. Я видела молчание, слышала их голоса без слов, их смех и шепот без единого звука, прикосновения без движений, ответы без вопросов. Я видела в них то, чему не могла подобрать определения. Я больше ни у кого и никогда не видела немых бесед и смеха на расстоянии, как умели только они.
– А, наконец-то! – остановила я наш танец с отцом. – Пап, знакомься, мой жених Илья! А где мама?
Отец жал Илье руку, а я отлучилась в поисках мамы. Она стояла возле выхода на заснеженную веранду ресторана и смотрела не в зал, а в отражение стекла.
– Что там? – спросила я.
– К счастью, совершенно ничего.
– Смотри… голуби, – заметила я двух белых птиц на снежных перилах.
Бросив на нас взгляд красными глазками, птицы сорвались в небо, прижавшись бок о бок друг к другу.
– Хороший знак, да, мам? Голуби – это же к свадьбе. Пойдем, – приобняла я ее за плечи. – Илья приехал. Я представлю тебе его.
Со спины раздались знакомые голоса, я радостно обернулась, заметив необычное выражение на лице отца. Он словно бы пытался обогнать Илью и подойти к маме первым, но она обернулась вместе со мной.
– Мам, знакомься! Это Илья Воронцов. Мой жених!
– Рад с вами познакомиться, – поцеловал он моей матери руку, а я видела, как ее пальцы ходят ходуном в мелкой тряске.
– Илья Воронцов?.. Но, – поворачивала она голову то на меня, то на него, – как?..
– Вот и я не могу понять. Как? – произнес голос рядом.
Кавер-группа не останавливалась:
И чтобы с тобой ничего не случилось,
И чтобы с тобой мои были ветра.
Что мне осталось?
Быть твоим псом, молчаливым и добрым,
Пасмурным утром лизать твои руки и губы,
А звездной ночью стеречь твое счастье.
Но быть любимым тобой,
Псом, быть любимым тобой.
Что мне осталось?
– Максим Сергеевич! Здравствуйте! – поздоровалась я с будущим свекром. – Там на танцполе мои бабушка и дедушка Марина и Игорь и моя прабабушка Мирослава Кирилловна.
Отец Ильи низко поклонился прабабушке, и та ответила взаимным кивком.
– А это мои родители… – растерялась я, не понимая, откуда отец Ильи знает мою прабабушку.
Но он продолжил сам:
– Кира Игоревна, рад встрече, и… – сделал он паузу, рассматривая теперь моего отца.
– Константин Борисович, – шепнув, подсказала я.
– Чуть не ошибся и не назвал твоего папу Кириллом.
– Близко! Но нет! – рассмеялась я.
Мы с Ильей встали рядом, и, кажется, оба совершенно не догоняли, почему наши родители взвалили себе на плечи сто тонн неловкости. Уж что-что, а эмоции людей я всегда считывала без колебаний.
– Сима, – прервал молчание Максим Сергеевич, – у меня для вас с Ильей подарок на помолвку. Только он не поместился в дверь.
– Лошадь? – изумилась я. – Люблю скакать верхом!
Илья странно хмыкнул, а мама покраснела.
– По плацу, – добавила я, – галопом и рысью.
Максим Сергеевич закатил глаза, глядя на сына, но по-доброму, любя, и протянул мне брелок:
– Здесь одна лошадка, а под капотом штук пятьсот.
– Серьезно?! Это нам?!
– Только условие! Я включил родительский контроль и навигатор с маяком слежения. Ради безопасности, конечно.
– Мы сбегаем одним глазком посмотреть, ладно?! – обняла я всех родителей по очереди, всех расцеловала, схватила за руку Илью, и мы умчались галопом вниз по лестнице, оставляя взрослых с их скучными разговорчиками.
И неловкостью, разгадывать которую что-то совсем не хотелось.
А звездной ночью стеречь твое счастье,
Но быть любимым тобой,
Псом, быть любимым тобой.
Что мне осталось?
– Твой сын и наша дочь, – произнесла я, – женятся. Твой сын Илья и наша дочь Сима, – повторила я, убеждая в этом факте саму себя, – станут мужем и женой.
Мы не виделись с Максимом двадцать два года, но я сразу узнала его в парне, в которого влюбилась моя дочь. Тот же разрез глаз, те же тонкие длинные волосы, подбородок и скулы, только кожа более темная, оливковая.
Видимо, от матери.
– Ты знал? Про то, что наши дети, хм… дружат? – спросил Костя.
– В общих чертах, – уклончиво ответил Максим.
– Кто его мать? Полина? Нет… она светлокожая… – рассуждала я.
– Роксана, – ехидно дернул губой Максим. – Илья… все, что у меня есть. С Роксаной одновременно оформили свидет