ельства о рождении сына и об аннулировании брака. Она пятый с половиной раз замужем, живет на Бали и учит, как достигнуть просветления души с помощью обертывания то ли в энергию, то ли в банановые листья.
Костя протянул мне бутылку воды, сам взял бокал с шампанским. Со стороны открытых окон мы услышали рев спорткара и направились на веранду, пусть и заваленную по щиколотку снегом.
Фары красного «Феррари» резали сумрак, пока Сима с Ильей позировали фотографу у распахнутых дверей.
– Я сам учил его водить. И ремни там с тройной защитой. Если хочешь, – повернулся он к Косте, – установи что-нибудь из своих айти-прибамбасов. Ну там, голосовой запуск. Заказ завтрака на заднее сиденье.
Я покосилась на него, и он добавил:
– Шучу. Нет у «Феррари» заднего сиденья.
Вот так мы трое стояли под падающим на нас снегом и смотрели на счастье наших детей, в которых оживала и продолжалась наша любовь.
Были ли счастливы мы эти двадцать два года?
И если быть совсем точной… двадцать два дня… что прошли после вечеринки, на которой вместо боулинга с коллегами я оказалась на детском утреннике с пленкой в видеомагнитофоне.
Я вздрогнула, то ли из-за мелодии песни «Что мне осталось», то ли от воспоминаний, но надеюсь, что все-таки из-за приближения зимы.
– Поговори с ним.
– Костя…
– Вам обоим это нужно.
Накрыв мои плечи теплым пиджаком, Костя проявил деликатность, чтобы первым вернуться в зал. Он поцеловал меня в щеку и быстро сжал ледяные пальцы своей теплой рукой, что согревала меня все эти годы.
Максим облокотился, сдвигая локтями пушистые шапки перил:
– Как ты? – спросил он.
– В двух словах не ответить. В двух буквах – ОК.
– В двух буквах лучше, чем в трех.
– Ты назвал сына Илья?
– А ты назвала дочку Сима, – ответил тем же тоном Максим.
– Мы мечтали, что назовем так своих детей.
– Я не против, если они назовут внучат Максимкой и Максимилианкой!
– Кирюшей и Констанцией, – поправила я его. – Тебя не было двадцать два года, Макс.
– И двадцать два дня. – Помолчав, он тихо добавил: – Тебя не было столько же, Кирыч.
– Почему сейчас? Почему ты вернулся сейчас?
– Потому что вернулась ты. Ты вернулась. Сейчас.
Вытянув руку, он коснулся серебряного кулона на моей шее. Когда-то я носила в таком пыльцу, возвращающую память, а теперь экспериментальные таблетки, вернувшие мне меня.
– Я нашел правильную формулу. Спустя двадцать два года я ее нашел. И вернулся, когда вернулась ты.
– Ты изобрел их?
– Теперь ты не будешь бояться, что случайно «обидишь» мужа или дочь, избегая их. Ты можешь бояться только за одного меня. Избегая.
Слепив снежок, я прижала его к своим полыхающим щекам.
– Двадцать два года, Максим… Ты не представляешь, через что я прошла.
– Я знаю, – вздохнул он, – я шел за тобой след в след, а где-то…
По спине хлынула судорога воспоминаний моего тела, если не разума.
– …ты нес меня на руках, – соображал мой воспаленный мозг.
Он уставился в сумрак ночи, промолчав.
– Я все знаю, Максим… я все теперь знаю…
– Звоню адвокату! – шутливо потянул он за уголок мобильника.
– Я знаю, что ты сделал. Ты совершил убийство.
Он сглотнул и тут же перестал шутить, серьезно отвечая:
– Убийство по неосторожности. Твоих сестер. Я признался тебе в этом двадцать два года назад.
– По неосторожности, – смотрела я на него, повторив, – это я тебе поверила по неосторожности! Ты убил не их. Ты убил себя!
– Ясно. Надо проверить формулу, – дернул он губой, уставившись на мой кулон с таблетками.
– Я серьезно. Ты убил себя двадцать два года назад, Максим! В боулинге, когда сказал, что виновен. Убил себя в моих глазах! Вернул память Косте. Это ведь ты украл второй кулон из моего ящика?
– Его украл Женя вместе с помадой, а потом я украл его у него.
– Как ты уговорил Костю подыграть тебе? Ведь он единственный, кто никогда не врал мне. Он работал над восстановлением пленки, и я поверила, когда он подтвердил, что на записи – ты. Как ты это сделал?
Максим театрально задумался.
– Постучал ему по плечу, он обернулся, а я ему пыльцой в лицо: на! Получай! Живи теперь с этим, как все мы! Я сказал ему правду: или он подтвердит мою ложь, или мы оба потеряем тебя навсегда.
Он утрировал, но я знала, что примерно так все и было.
Я швырнула снежком в темноту.
– Я была на пленке, Максим! Это ведь я там была?! Это… сделала с сестрами я?!
– Не знаю, – ответил он. – Никто не видел пленку.
– Женя ее видел… Это он прислал мне ее! Устроил поддельную вечеринку! Он устроил мне эту пытку в отместку за арест!
– Почти, – кивнул Максим, – но вечеринку устроил не он.
– А кто? Говори, кто?!
– Ты ее устроила. Ты сама. Вот, – включил он запись на мобильнике, где на камерах наблюдения ведомства была… я.
Те самые камеры, которые оказались «отключены на профилактику», когда я двадцать два года назад решила проверить, кто забрал у техников пленку.
Вот я иду по коридору, вот беру пленку, расписываюсь за нее как ни в чем не бывало, упаковываю в почтовом отделе, подписываю адрес.
– Есть еще видюшки, как ты оплачиваешь аренду боулинга и ТЗ с перечнем украшений для вечеринки в стиле Человека-паука. Хорошо, Полина проболталась, что ты ее позвала на тусу.
– Я сама все подстроила… но я не помню… а Воеводин? Почему он промолчал?!
– Потому что все мы решили, что так будет лучше. Нет кассеты, нет улики, нет старого дела. Все уничтожено. Прошлое в прошлом. Я продолжу искать формулу, чтобы заглушить в тебе агрессию Аллы и этот ваш симбиоз. Ты будешь жить. Потом я понял, что жить ты будешь с Костей.
– Шизофрения? – спросила я его, задавая этот вопрос полутораста врачам ранее.
– Только если дьявольско-божественная. Сама знаешь, скольких ты спасла за эти годы. Со всей этой гениальностью на грани безумия.
Открыв кулон, где вместо второй половины пыльцы были таблетки, я проглотила еще одну.
– Как тебе вкус? – уточнил Максим.
– Ананасовый… как тот аромат, что испускал твой вейп, когда мы встретились впервые. Значит, это конец, Максим? На этом все?
– Не говори так, стоя на балконе шестого этажа, Кирыч. Лекарство все-таки экспериментальное.
– Ты все тот же…
– Ты все та же, – коснулся он моей ладони, придвинув свою, но тут же отдернул. – Я просто рядом. Всегда.
– Максим…
– Поеду, – заторопился он, – а то бросил лимузин на парковке для великов, а мне уже не по статусу поступать как малолетка.
Кажется, он решал, куда уместней меня поцеловать: в руку, в щеку, в лоб?
– У вас с Костей выросла прекрасная дочь. Почти как ты.
– Для ее блага, пусть будет почти, – согласилась я, хотя всегда знала: в Симе есть четверть Аллы.
– Если мой сын… я его сам, – сделал он вид, будто что-то выжимает.
– Уверена, они оба лучше нас. Лучше всего хорошего, что было в нас.
Кивнув, он так и не притронулся ко мне. И что-то такое знакомое скользнуло в его взгляде.
«Поезд!» – вспомнила я. Он так же смотрел на меня в вагоне поезда Оймякона, отпуская, уходя, прощаясь…
Что? Снова на двадцать лет и чертову череду дней и часов из двоек?!
– Макс! – крикнула я, когда белые занавеси банкетного зала окутали его темную фигуру двумя крылами, стремящимися в небо. – Ты столько сделал ради меня!.. Ты хоть что-то оставил себе?! Хоть что-то?!
– Наш дом, – ответил он, не оборачиваясь, – и пыльцу надежды. То есть теперь уже пыль.
Развернувшись, он приблизился ко мне: быстрый взгляд в глаза, потом на губы. Наклонив голову, он коснулся моей пылающей, влажной от талого снега щеки невесомым поцелуем бабочки – чуть дольше, чем вечность, чуть короче мгновения, чуть реальней вымысла и лживой правды. Это был он – в моем ощущении, в каждой секунде, во вздохе, улыбке и слезе, что я переживала за годы без него.
Я точно теперь знала: он был рядом.
Всегда.
Максим ушел, а я осталась.
Вскинув лицо, я смотрела в серое небо. Снег плавился на вскипяченной кровью коже, и мне казалось, я стою под струями душа в коттедже, где мы с Максимом провели наши медовые выходные.
И он до сих пор живет в том гнезде, что не стало общим для нас двадцать два года назад.
– Ну что? – схватилась я руками за перила. – Ты же сдала на золотой значок все нормы ГТО. – Я перекинула ногу, хватаясь руками за ледяные поручни пожарной лестницы.
Моя дочка Сима и его сын Илья гнали сквозь снег на красном «Феррари», лимузин Максима резал густой сумрак, а я болталась над сугробом, словно мне опять восемнадцать.
Неуклюже плюхнувшись, почувствовала, как хрустнул мой шейный остеохондроз, заныли полученные на службе старые травмы.
Отправив Косте СМС: «Ушла домой. Люблю вас с Симой. Созвонимся», я побежала сквозь ночь. Мне не хотелось брать такси, я должна была только бежать, дышать и чувствовать. Не думать. В кои-то веки не нужно думать! Нужно просто жить!
Наученная прошлым опытом, с тех пор как меня обокрали, я больше не хранила оставшийся кулон с пыльцой, возвращающей память, в ящике рабочего стола. Теперь он был спрятан в тумбочке возле кровати.
Шучу.
Я ж не псих!
Я спрятала кулон в сейфе, впаянном в бетон балкона. А это вполне нормально – иметь такой в типовой квартире девятиэтажной панельки, разве нет?
Зачем мне кассета, если у меня есть это! Пыльца, которая вернет мне память.
Прижав кулон к губам, я ощутила аромат герани. Сколько себя помню, он всегда окружал нас. Мою маму, потом мою собственную дочь, меня… с тех самых пор, как мне было десять.
– Чтоб тебя! – закусив цепочку зубами, чтобы освободить руки, я ринулась к шкафу.
Выбрасывая все коробки, я искала подписанную «улики».
Эта была коробка, которую родителям отдали следователи, что вели дело сестер. Сделав вывод, что девочки погибли из-за несчастного случая, они вернули родителям вещи, которые хранились у бабушки на антресолях, а потом я забрала их себе.