У меня в руках лежали розовые капроновые колготки с порванной коленкой. Окантовка коричневого следа от застывшей крови. Эти колготки в тот день были на мне. Следом я достала косынку. Не детскую, размер для взрослой женщины. Прижав ее к носу, снова ощутила то же самое.
– Герань.
Последними предметами стали юбка-колокол и мягкая серая кофта. Сунув руку в карман, я проверила, нет ли там чего. Но была только скрепка.
Канцелярская скрепка.
Самая обычная.
Серая.
Я поднесла ее к глазу, осматривая сквозь нее комнату, пока в «прицел» не попала фотография, вырезанная зигзагом, – детская площадка: Максим, я, Алла. Та самая фотография, с которой для меня все началось.
– Ясно, – кивнула, сунув скрепку в карман. – Тогда погнали.
Я переоделась в джинсы, стянула волосы в высокий пучок, натянула футболку (одну!), толстовку, резиновые сапоги, схватила тяпку и куст герани.
Хлопнув дверью, подумала, может, тяпку и герань все-таки оставить… Выпив еще одну таблетку, решила – нет! Брать!
Я не была в этом поселке двадцать два года, с тех пор как мы с Максом вломились в нежилой дом, чтобы высушиться и согреться. В кармане барахтался нагретый пальцами ключ с красным бриллиантом. Номер дома я не знала, вспомнила визуально, куда идти. Двадцать два года назад он был единственным, что стоял близко к воде.
– Двадцать три? – удивилась я, что на доме этот номер, а не двадцать два.
И какой в этом номере смысл?
Несмотря на ноябрь, под ногами зеленела короткая зеленая трава газона, морозоустойчивая.
Сунула ключ, замок щелкнул, и дверь открылась. Что-то мокрое тут же врезалось мне в щеку. Не понимая, в чем дело, я попятилась.
Хлопнула дверь.
– Сидеть, Пес, сидеть! – успокаивал Максим собаку. – Кира?.. – смотрел он на меня, распластанную по его входной двери, сжимающую тяпку и герань.
– Кажется, формулу таблеток точно надо доработать, – улыбнулся он.
– Ты назвал собаку кличкой Пес?
– Он дворянин, почти волкодав и немного кто-то еще, – чесал Максин ухо псу, отодвинув его от меня за ошейник, – мой псын.
– Я помню… как ты говорил о собаке. Кстати, это тебе. Подарок, новый сорт, – протянула я Максиму горшок с растением. – Тридцать лет назад тоже пахло геранью. И еще в кармане моей детской кофты было это, – показала я скрепку. – Это важно? Это что-то важное для дела?
– Для меня – да, – не сводил Максим взгляда со скрепки. – Кира, – вздохнул он и сделал два шага назад, – зачем ты приехала? Тебя не потеряют?
– Я теряла нас столько раз, Максим. Чтобы найти сейчас.
– А твой муж?
– Журавли не создают пары на всю жизнь. Бывает, что они улетают к другим. Я люблю его и дочку, она – мое счастье. Но с Костей мы давно в разводе. Он мой лучший друг. И огромный кусок души, а ты…
Но кто для меня Максим?
Кусок души, кусок сердца, кусок прошлого, кусок нормальности или меня самой… может, он даже просто скрепка, что сдерживает меня, порезанную зигзагом.
– Ты вернулся… и, кажется, ты вернул меня тоже.
Максим начал приближаться. Он двигался без единого заметного колебания. Что-то неощутимое происходило, еле осязаемое. Он плыл, скользил, летел. Я считывала каждый миллиметр тронутого вокруг нас кислорода, кислорода, что вот-вот полностью закончится в моих легких. Если мне придется ждать еще хоть миг – я задохнусь. И я сама скользнула в восходящий поток навстречу его губам.
От поцелуя я ощутила сразу все: энергию листьев четырехсот миллиардов деревьев планеты, услышала, как рассыпаются кораллы в песок, прикоснулась к карбонату кальция, рождающему перламутровые стенки морской раковины, сложенной в идеальном золотом сечении. Идеальным сечением соединились бороздки наших губ. И даже пара выбитых друг другу в поезде Оймякона зубов.
Как не бывает единых отпечатков пальцев, так не бывает одинакового поцелуя, но бывает память прикосновений. Я вспомнила всего Максима сразу, вспомнила нас в этом доме, вспомнила себя.
И вспомнила то, чего не было, что казалось мне сном последние двадцать лет.
Кажется, мы врезались в какой-то комод. Закрывая мою спину от ударов о мебель, Максим щелкнул по выключателю, погасив свет. Давая нам отдышаться, когда не осталось ни одной не поваленной нами табуретки, он произнес:
– Кира…
– Максим…
Мы боялись разжать руки, не смели отпустить друг друга, опасались моргнуть, чтобы не потерять из вида даже тень друг друга.
– Ты дрожишь, Кира. Я разожгу камин? Хочешь выпить? Воду, кофе, кефир?
– Банановый латте с апельсиновым сиропом.
– Ты все еще это пьешь?
Я кивнула:
– Теперь вместе с ферментами для желудка.
Мы сидели на полу у камина и смотрели на огонь. То говорили, то умолкали, но, что бы ни делали, мы словно боялись перестать касаться друг друга, боялись оказаться миражом, а в нашем случае – галлюцинацией.
К рассвету я почувствовала, что Максима клонит в сон. Завалившись на бок, он сгреб с диванов какие-то подушки и пледы, обняв меня со спины. В коротких рывках содрогались мышцы его тела, когда он проваливался в сон. Макс тут же приходил в себя и целовал меня невесомым поцелуем в шрам на месте удара скальпеля в шею, давая понять, что он не спит.
Его руки обняли меня крепче. Он проводил пальцами по моему телу в тех местах, где за годы службы в бюро я собрала коллекцию всевозможных травм. Одно из мест было испещрено слепыми огнестрельными ранами.
– Круги от огнестрела, кресты от ножей. Играешь в крестики-нолики с жизнью?
– В этой игре 362 880 возможных комбинаций, но не все ходы делала я сама. Ты это знаешь, Макс.
– О чем ты? – чувствовала я, как он улыбнулся мне в шею.
– Поспи.
– Не могу.
– Обещаю, утром я не исчезну.
– Ты исчезнешь ночью, знаю.
Я повернулась к нему лицом. Чуть расстегнув молнию толстовки, положила руку на его шрам в форме паутины, перекрытый татуировкой паука.
– В моих снах журавль на раненых крыльях срывался с неба, а паук подхватывал его паутиной. Но все это время… это была не паутина, это была страховочная сетка. Я сбилась со счета сколько раз ты меня ловил, Максим. Это был первый, – поцеловала я его раненое плечо.
– Я люблю тебя, Кирыч. Ты лучше всего хорошего, что у меня было.
– И я люблю тебя, Максим.
Улыбаясь, он заснул через минуту, а утром, когда я открыла глаза – его не было.
Поднявшись, я заозиралась по сторонам, надеясь, что формула голубых таблеток не подвела и я не вломилась в чей-то чужой коттедж, проведя ночь у камина с чужой собакой.
– Признайся, екнуло? Хоть на секунду? – выглянул Макс из арки, ведущей на кухню.
– Нам бы к хорошему психотерапевту… – замахнулась я на него подушкой.
Я подошла, заметив, что вчерашнюю скрепку из моего кармана он повесил на цепочку себе на шею.
– СМС, – улыбнулась я, вспоминая наш разговор на лавке, когда я рассказывала ему про ДНК-тест, подтверждающий, что он мне не кузен. – Это… тогда мы говорили про скрепку…
Двадцать два года назад его слова звучали так:
– В следующий раз пришли эмоджи со скрепкой, – сказал Максим.
– А что это будет значить?
– Пусть это будет значить, что мы скреплены чем-то… понятным только нам.
– Чем мы скреплены, Макс? – Разжав кулак, я показала ему кулон, внутри которого хранились остатки пыльцы, возвращающей память.
Максим смотрел на кулон без истерики, не кривясь и не морщась. Он был спокоен и вселенски смирен.
– Я мог забрать у тебя эту штуку 362 880 раз.
– Почему оставил?
– Ты должна сделать этот выбор. Сама. Один раз и навсегда. Узнать и отпустить.
– Кого, Максим? Себя? Тебя? Убийцу? Несчастный случай? Аллу или гастролера-маньяка, переодевшегося в Человека-паука?
– Всех.
Оставив сковородку с омлетом, он сел за барную стойку и подпер подбородок скрещенными в кулаки пальцами.
Но я не спешила вдыхать пыльцу, что вернет мне память о случившемся на пикнике.
– Знаешь, Макс, я поняла, почему этому дому присвоен номер двадцать три.
– Какой дали, такой дали, – отмахнулся он, но он не был бы тем самым Максимом, если б все было так просто.
– Это шаг вперед. Следующая цифра после всех этих двоек. Я хочу идти дальше, а не быть запертой в этом кулоне.
Раскрутив половинки, я высыпала содержимое в раковину и залила пыльцу водой.
– Прошло двадцать два года. Пусть двадцать третий станет особенным. Ведь теперь все будет хорошо?
– Обещаю, Кирыч, – ответил он. – Все уже хорошо.
Подвинув к себе куст герани, я подписала новый сорт голубых цветов с серебристым орнаментом: «Паутинка».
Обняла Максима, и скрепка на его цепочке зацепилась за мою цепочку с пустой сферой, в которой больше не было пыльцы. Лишь та, что оставалась от взмахов крыльев его поцелуев-бабочек, пыльца, в которой мы оба обрели настоящее воспоминание о нашем счастье, что происходило сейчас.
Эпилог
А теперь сделайте выбор:
узнать правду
Тех, кто хочет узнать правду о случившемся тридцать лет назад, прошу читать дальше.
или вообразить ее
Тех, кто делает выбор в пользу настоящего, благодарю за прочтение романа и желаю ясного голубого неба и высокого полета там, где парят на крыльях журавли и любовь!
Глава, которой нетОни Журавли
Тридцать один год назад.
Калининград.
Утро выдалось замечательным.
Ветра, что приходят в это время года с Балтики, еще не грянули, потому в зоне отдыха с детской площадкой, столиками для пикников и спортивной секцией с самого утра собирались десятки желающих отдохнуть.
Кто-то радовался предстоящему выходному, но были и те, кто волновался.
Марина Журавлева поправила идеально уложенные волосы, в десятый раз за полчаса хлопнула пудреницей, раз двадцать напомнила дочерям быть вежливыми с Максимом и Аллой и взволнованно посмотрела на мужа, произнося без слов: «Все будет хорошо?»