– Все это, – сказал я, – можно приложить к вашему заявлению о том, что сегодня ночью вас в Музее Уэйда не было?
Он вдруг оборвал себя:
– А?.. Где? Нет. Не было.
– Вы можете подтвердить, что были там, где говорите?
– Это будет трудновато. На балу все были в масках… а потом эта прогулка по улицам… может, блондиночка, а хотя… – бормотал он, как будто разговаривая с самим собой. – Да черт с ним, раз уж дело принимает такой оборот, а вы-то можете доказать, что я был в музее? И вообще, что за дела тут творятся? Я даже не понимаю, что мне вам нужно объяснить. Сэм Бакстер что-то там болтал про какого-то Пендерела, которого убили кинжалом с ручкой из слоновой кости, но я не имею об этом ни малейшего понятия. Вы-то можете доказать, что я был в музее?
– Вероятно. Вас, знаете ли, видели.
Тут он остановился в прямом смысле слова и развернулся, лихо двинув плечами, но я подтолкнул его в спину, чтобы остальные не успели нас нагнать. Позади нас губная гармошка напевала о том, как мы заплываем в Лунную бухту, а выражение лица Батлера ужасающе не соответствовало этому настроению.
– Видели? – повторил он. – Гнусная ложь. Кто вам такое сказал? Кто меня видел?
– Тот, кто носил седые накладные бакенбарды. Он вышел через черный ход музея и полез на стену. А теперь слушайте внимательно! Еще он видел сержанта из моего отделения, вы с ним довольно похожи, особенно телосложением, разве что у вас усов нет. Этот человек увидел в потемках моего сержанта, проверяющего, заперты ли музейные двери. И сказал ему: «Это ты его убил, и тебя за это повесят, милый мой самозванец. Я видел тебя в повозке». Ох, не сержанта он имел тогда в виду; он принял сержанта за кого-то другого… Кто бы это мог быть?
Едва волоча ноги и уставившись куда-то вдаль, Батлер сказал кое-что любопытное. А именно:
– Вы говорили об этом остальным?
– Нет.
– А где сейчас этот свидетель в накладных бакенбардах?
– Исчез.
– Вы знаете, кто он такой?
– Пока нет.
Батлер торжествующе огляделся кругом.
– Просто чудесно, инспектор! А как правдоподобно, а как тонко и хитро, тоньше папиросной бумаги. Нет, так дело не пойдет. Разве можно на таком основании предъявлять обвинение? И к чему все это? У вас имеется просто идеальный свидетель (которого вы, конечно, не можете предъявить), большой любитель фальшивых бакенбардов, лазания по стенам и скандалов с сержантами полиции. И вот на основании бессмысленной болтовни этого, как бы помягче выразиться, эксцентричного персонажа вы из восьми миллионов горожан выбрали того единственного, который ходил на маскарад и может это подтвердить. (Ваш персонаж, кажется, тоже был в костюме, но этот факт мы опустим.) Получается, что это я убил человека, о котором никогда в жизни не слышал, в здании, в котором никогда в жизни не был. Есть ли хоть один свидетель, чьим словам можно доверять, который не является призраком, которого вы можете предъявить и который подтвердит, что я был в музее? Вот есть старик Пруэн, у которого за плечами, к слову сказать, помимо десяти лет работы в музее, еще двадцать лет работы на семью Уэйд. Что он говорит? Что я был в музее сегодня ночью?
– Всему свое время.
Батлер бросил на меня испепеляющий взгляд. И, качая головой, продолжил:
– Честное слово, дружище, вам это просто так с рук не сойдет. Лично вы можете думать, что я там был. А меня там не было, но не это сейчас важно. Можете считать, что я там был, но сумеете ли вы это доказать? Решитесь ли явиться к судье с теми доказательствами, которые у вас есть? Подумайте сами, – он все больше распалялся от собственного красноречия, – как все это выглядит! Вы заявляете, что я заколол этого незнакомца и запихал его тело в повозку посреди зала?
– Разве? Я ничего не говорил про повозку в зале. Откуда вам известно об этом?
Ни один мускул не дрогнул на его лице.
– Ну, наверное, Сэм или Старикан что-то говорили об этом, пока все трещали там, в квартире. И вы арестуете меня на основании такого безумного свидетельства? Я вас спрашиваю.
– Если все дело безумное, то и свидетельство должно быть ему под стать. Вот мы и пришли.
Большие бронзовые двери музея были чуть приоткрыты, и тонкая полоска света просачивалась из них на тротуар. Свет горел в окнах на верхнем этаже; необычная суета возле здания являла яркий контраст с сонными окрестностями. Однако одна вещь, которую я тогда заметил, заставила меня мысленно выругаться: полицейская машина, в которой сидели Джеймсон и Маннеринг, стояла теперь пустая. Я совершил ошибку: если, вопреки всем моим инструкциям, Маннерингу позволили поговорить с Мириам Уэйд, это могло грозить неприятностями. Сначала мне пришлось иметь дело с дюжиной газетчиков и фотографов, столпившихся у дверей; я пообещал вскоре снабдить их историей, если личность убитого установить не удастся, необходимо будет оформить запрос. Батлер сошел за обыкновенного констебля и незаметно просочился внутрь, но пара вспышек фотоаппарата все же настигла Уэйда и Холмса, первый получился нервно-самодовольным, а второй – разъяренным.
Хоскинс и констебль Коллинз, стоявший позади него, ждали внутри. Сержант во все глаза уставился на Батлера, который элегантно отсалютовал ему. Но тут бессовестному шутовству пришел конец. Это тихое здание полнилось эхом, искусственный лунный свет казался более гипнотическим, чем естественный; переплетенные узоры ковров пестрели на фоне белых стен; череда повозок замерла в ожидании, как и труп, все еще распростертый на спине. Лицо Джерри Уэйда исказилось, а Холмс снял шляпу. Они заговорили шепотом. Приказав сначала подвести их к телу, а потом посадить в какую-нибудь комнату вместе с констеблем Коллинзом, который должен был прислушиваться к их беседе, я отозвал Хоскинса в сторону.
– Где Маннеринг?
Хоскинс замешкался:
– Ну, сэр, я подумал…
– Хотите сказать, вы оставили его в одной комнате с мисс Уэйд?
Сержант изменился в лице.
– Но, сэр, я подумал, какой от этого может быть вред? – настаивал он. – Вы же сами решили, что она никакого отношения к этому не имеет. А она просила меня… расплакалась, как… ну какой вред от этого, кроме как для нее, наверное, а если парень и убийца, ну все равно Мартин при них почти неотлучно. Они все еще там, в кабинете хранителя. – Хотя руки его оставались неподвижными, создавалось впечатление, будто он хлопает крыльями. – Послушайте, сэр! Я изо всех сил старался вытянуть что-нибудь из Пруэна, как вы и приказывали.
– Теперь уже все равно. Что-нибудь удалось из него вытянуть?
– Нет, сэр, боюсь, что нет. Он молчит как рыба! Все «не знаю» да «не слыхал», даже когда спрашиваешь, как его зовут, сидит и причитает: «Ох, уж мистер Уэйд полосочки с моего рукава быстро поотрывает». Но мы все же разузнали кое-что…
– Так-так?
Хоскинс стал загибать пальцы, вспоминая:
– Во-первых, ящик. Как вы и приказывали, я его открыл. Кое-что интересное там есть, это уж точно. Штука, похожая на гроб, на вид старый-престарый, возможно сделанный из свинца; они его поместили в опилки. Кто-то пришлепнул восковую печать как раз в том месте, где его надо было бы открывать. Дальше я уже не полез, сэр; подумал, вы сами захотите открыть.
Трудно было сказать, подтверждало ли это мои мысли или вставало еще одной костью в горле. Некоторое сравнительно недолгое время я полагал, что ящик окажется пустым, что этот ящик был частью какого-то надувательства или мистификации, объясняющей богомерзкие пляски Пруэна. В моей памяти всплыл мягкий, спокойный голос Холмса, объясняющий, что только распоследний осел стал бы считать, что там может оказаться саркофаг, который я ожидал обнаружить. И он лгал… или кто-то еще лгал… а Пруэн посреди этого безумного музея выплясывал вокруг настоящего саркофага.
– Еще что-нибудь? – спросил я.
– Так точно, сэр! – кивнул Хоскинс. – Угольная пыль! Пойдемте!
Как я уже объяснял, если смотреть вглубь музея, в стене по правую руку позади ряда колонн были две арки с позолоченными надписями: «Зал восьми райских садов» и «Базарный зал». Название первого сразу запало мне в душу, его-то я и собирался обследовать, он был в самой глубине. Второй находился в передней части музея, недалеко от бронзовых дверей. Хоскинс повел меня к арке, она была футов десять в ширину, но из-за своей высоты казалась намного у´же. Внутри горел свет, создавая такое впечатление, будто, перешагивая порог, из Лондона попадаешь прямо в какую-то восточную страну или же, если вам не по душе поэтические образы, в подземную галерею, предназначенную для восковых фигур, в которой никаких восковых фигур не было.
Эта вытянутая комната напоминала улицу, которую, в свою очередь, пересекало множество других кривых улочек, ее потолок украшал витиеватый узор из ветвей и прутьев. Судя по всему, это была полноразмерная реконструкция восточного базара с искусно воссозданным освещением, так что казалось, будто вы смотрите на торговые ряды в сумерках сквозь ветви, потому что больше всего мне врезалась в память именно эта ажурная тень. На фоне стен, выложенных из обожженного желтовато-красного кирпича, чернели помещения лавочек, виднеющихся из-за реалистично замызганных занавесок. Всего и не описать. Помню, там был прилавок с оружием, прилавок с бусами, лавка с блестящей латунной и глиняной посудой, снаружи которой стояли такие большие стеклянные трубки, наполненные водой, называемые «кальян», позади лежала подушка, с которой, кажется, только что поднялся человек, раскуривавший диковинную трубку, и вошел внутрь лавочки. Узор из теней, нависший над этой картиной, придавал ей утонченной таинственности; чувство было такое, будто весь шум, царивший в музее, умолк прямо на пороге перед входом на эту улицу. Эта иллюзия была настолько полной, что я машинально оглянулся через плечо на ряд повозок в большом зале.
– Чудно`е место? – спросил Хоскинс, почесывая подбородок. – Вот собрались они прикончить того парня, так почему было не провернуть дело прямо за этой витриной? Я подумал о своих детях; возьми я их сюда, они бы посчитали, что это славное местечко для игры в прятки. И вот что, сэр! Коллинз здесь все облазил. И ничего! Ничего из ряда вон, конечно, кроме этого.