– О-хо-хо! Так он все-таки был там, – сказал я.
А старик, казалось, и не слышал этого. Он устремил на меня столь пристальный взгляд, что мне стало не по себе.
– Затем произошло то, – сказал он, – что я могу описать только как самое обыкновенное из всего необыкновенного, чему было суждено случиться за этими бронзовыми дверями. Проще говоря… Пруэн рассмеялся мне в лицо.
– Что-что он сделал? – спросил я.
– Рассмеялся, – объявил Иллингворт и скорбно кивнул, – прямо мне в лицо. Заманив меня внутрь с церемонной таинственностью, он осмотрел меня с ног до головы и издал звук, который я могу описать лишь как взрывную усмешку, от этого все его лицо собралось и вытянулось вперед. Затем он выдал что-то на жаргоне, который я не возьмусь воспроизводить. И сказал:
– Здрасте-здрасте! А кто это у нас тут такой?
Это удивительное и крайне неприличное поведение не вызвало во мне какого-то чрезмерного раздражения, однако же я ответил с некоторой резкостью.
– Любезный, я доктор Уильям Августус Иллингворт, – сообщил я ему, – думаю, мистер Уэйд ожидает меня. Не соблаговолите ли вы провести меня к нему?
К моему полному удивлению, его прыть не только не поутихла, но и возросла до невиданных масштабов. Скрипя и хихикая, он складывался пополам, держался руками за живот и раскачивался из стороны в сторону, каким-то удивительным образом практически не издавая при этом звуков.
– А, так это ты, ты тот самый! – вдруг сообщил он мне, переводя дыхание и утирая слезящиеся глаза. – Ух, тебе бы в холле выступать, чтоб меня так и эдак, ух, посмотрел бы я на тебя, у-у-у, не могу! – (Вот это его «в холле», как я впоследствии узнал, означало выступления артистов на сцене мюзик-холла, всяких там певцов, велосипедистов, акробатов и т. д. и т. п. Просто немыслимо предлагать такое священнослужителю.) – Ничего убедительнее я в жизни не видал, – прибавил старик, – вот ты-то и закончишь с убийством.
И все это, сэр Герберт, сопровождалось приступом громогласного хохота. Тут он вытянул свой длинный указательный палец и ткнул им меня в ребра.
Глава десятаяЧудеса ночи: как доктор Иллингворт Аладдина играл
На секунду мне показалось, что всему виной здесь алкоголь, хотя иных доказательств этому, кроме чудаковатого поведения Пруэна, не было. А потому я оглядел зал, в котором оказался, в надежде найти взглядом мистера Уэйда, вышедшего мне навстречу. На меня, несомненно, произвели большое впечатление благородство пропорций и пышность обстановки, залитой мягким белым светом, так напоминавшим лунный и подходившим для глубоких раздумий. Он придавал какой-то странный оттенок даже лицу этого одетого в синюю униформу низенького старичка, который скакал вокруг меня. И тут он обратился ко мне со следующим:
– Вначале пойди начальству покажись. Припозднился же ты… э-хе-хе… старый пес. – (Сэр Герберт, я лишь пытаюсь в точности все воспроизвести.) – Но он тебя простит. И даже выдаст предоплату, если попросишь, в таком-то наряде почему бы и нет.
Могу вас заверить, сэр, что ни в моем цилиндре, ни в моем фраке (самого обыкновенного, даже строгого фасона) не было ничего такого-то; я, соответственно, пришел к выводу, что здесь имеет место либо какое-то безумие, либо недопонимание. Когда же мой провожатый добавил: «Кабинет хранителя… иди прямо, затем направо, в первую дверь, он щас там сидит», мне уже пришлось заговорить.
– По какой-то причине, – сказал я, – вы, кажется, сомневаетесь в том, что я доктор Иллингворт. Раз уж вы пребываете в сомнениях, то вот моя карточка. Раз вам требуются доказательства, взгляните на это – первое издание первой сотни «Ночей», которое я несу мистеру Уэйду для изучения. Если здесь и в самом деле имеет место какое-то недопонимание, так и быть, я вас прощаю, но если же это обыкновенная непозволительная дерзость с вашей стороны, то я вынужден буду рассказать об этом мистеру Уэйду.
По мере того как я говорил, какое-то смутное выражение сомнения появилось на его лице, он разинул рот, хотя и не издавал никаких звуков. Однако же, решив, что без провожатого я кабинет хранителя не найду, я продолжал идти в его компании, демонстрируя все достоинство, на какое только был способен, пока не наткнулся на вещь более чем необыкновенную.
Вы, конечно, вне всяких сомнений, знакомы с внутренним убранством Музея Уэйда, но я все же объясню: в стене, что по правую руку, если смотреть вглубь музея, в двадцати с лишним футах от парадных дверей есть огромная арка с надписью: «Базарный зал». Это потрясающая, однако с археологической точки зрения совершенно пустая реконструкция базара или же торговой улицы восточного города. Воспроизведение, позволю себе сказать, сравнительно точное, не лишенное театрального реализма благодаря освещению, которое воссоздает фантастическую атмосферу улицы с причудливым переплетением теней. Бросив взгляд в том направлении, я замер не только из-за иллюзии, что смотрю на сумеречную улицу иранского Исфахана, но и из-за стоящей там фигуры.
Я отчетливо видел, как посреди улицы под кружевными тенями недвижно стоял и смотрел на меня человек в наряде персидского вельможи.
Сэр, я рассказываю вам об этом, будучи полностью в своем уме, и я официально заявляю, что говорю вам чистую правду. В первую очередь меня, конечно, привел в недоумение его костюм. На нем были обыкновенная высокая шапка из овчины и длинная синяя вышитая туника поверх белой рубахи – все это символы богатства или высокого положения в обществе. Зирджама, или штаны, были сшиты из белого хлопка, но самым заметным признаком высокого сословия был лакированный кожаный ремень, на котором вместо обыкновенной латунной пряжки, как у простого придворного, была пряжка, инкрустированная рубинами, какая могла быть только у очень знатного человека. Что касается лица, оно было сокрыто в тени, и я смог различить лишь оливковый цвет его кожи, на фоне которой сверкали белки глаз. Увидев этот фантом в таком окружении, я было подумал, что это восковая фигура, поставленная там для пущей реалистичности экспозиции. Но это было не так, и тому у меня есть масса доказательств. Обычное, казалось бы, дело, но в подобных обстоятельствах это произвело на меня гнетущее впечатление: фигура открывала и закрывала глаза.
Я считаю, меня скорее назвали бы человеком благоразумным, нежели фантазером. То странное состояние ума, в которое я впал, можно оправдать лишь совершенной несовместимостью зрелища, свидетелем которому я стал, и времени. Однако, стыдно признаться, у меня возникло какое-то иррациональное ощущение, что я, возможно, через какую-то червоточину в ткани реальности провалился в одну из «ночей», и что музейный сторож в синей униформе мог оказаться темным Шахразадом, и что далее меня ожидают неведомые приключения. Но вскоре оно рассеялось под влиянием не только моих религиозных принципов, но и здравого смысла. Этот самый здравый смысл и подсказал мне очевидное объяснение. Это же более чем естественно, что мистер Уэйд, имея широкий круг знакомых в Персии и Ираке, завел знакомство с тамошним вельможей и в свою очередь пригласил его сюда, чтобы нас познакомить? Разумеется, да. И потому я решил обратиться к нему с соблюдением всех условностей. Для подобной цели я предпочел чистый арабский провинциальному (я использую этот термин без всякого уничижительного смысла) «новоперсидскому» диалекту, который лишился всей своей прежней чистоты.
И вот я салютовал ему:
– Маса аль-хаир ас-саламу алейкум. Ин ша Аллах текун фи гайит ас-сахха.
На что он с мрачной серьезностью ответил:
– Ва-алейкум ас-салям. Ана Бхаир эль-Хамд Лиллах.
У него был глубокий раскатистый голос, и, хотя он держался с несравненным достоинством, было видно, что он удивился тому, что я смог обратиться к нему на его родном языке. Я заметил еще кое-что занятное: его арабский звучал скорее по-египетски, нежели по-персидски. К примеру, когда я продолжил, сказав: «Эль ка’ат квайи-син»… Прошу прощения, сэр Герберт, вы что-то хотели сказать? Боюсь, что я забылся в пылу своего повествования. Вы хотели что-то сказать?
Выслушав столько бубнежа от этого Иллингворта, как вы можете догадаться, я еще как хотел что-то сказать.
– Ба-а-а! – сказал я. – Блестящая пародия на муллу в мечети, но прекращайте призывать верующих к молитве и расскажите мне уже на английском, в чем тут дело.
Хотите верьте, хотите нет, а вид у него был удивленный.
– Прошу прощения. Да, разумеется. Это было общепринятое приветствие, какое следует знать каждому вежливому иностранцу. В качестве пожелания доброго вечера я сказал ему: «Мир тебе! Надеюсь, у тебя все хорошо». На что он мне ответил: «И тебе мир. У меня все хорошо, хвала Всевышнему». Мне продолжать? Благодарю.
Я уже собрался было и дальше расспрашивать его, но он весьма решительно, хотя и очень вежливо остановил меня, указав в направлении кабинета хранителя, куда меня первоначально и направили. С ощущением, что здесь была замешана какая-то тайна, покрытая мраком, я продолжил свой путь; обернувшись, я произнес еще несколько фраз и спросил уже по-английски, не затруднит ли его продолжить общение на этом языке. Я прошел уже половину зала, как вдруг моим глазам предстало следующее чудо той ночи. Это была молодая красавица в темно-красном платье с такими вот… ну, я не знаю, как это точно называется…
Сэр Герберт, вы, кажется, вздрогнули при упоминании этой юной особы. Постараюсь быть предельно точным, поскольку эта подробность может иметь первостепенное значение. Если смотреть в глубину музея, прямо по центру будет широкая лестница из белого мрамора. По обеим ее сторонам располагаются дверные проемы: проход налево и проход направо. Кажется, я тогда открыл левую дверь. Из-за нее появилась молодая особа в красном платье, обладающая, как бы это сказать, большим обаянием. Все, кого я повстречал той ночью в музее, по-своему удивили меня в известной степени, однако эта юная особа, хотя и сама, кажется, удивилась, была столь отрешенной, будто бы и не замечала меня. Она обернулась и взбежала по лестнице в зал на верхнем этаже, где и скрылась из виду. Замечу, что откуда-то сверху, откуда точно, сказать не могу, доносились такие звуки, словно кто-то забивал гвозди в дерево.