подставное убийство. Что я имею в виду, так это сцену убийства от начала и до конца, с настоящим трупом и все такое. Да не горячитесь вы так, сэр, я имею в виду, труп мы бы добыли в медицинском университете.
Мозг у меня уже закипал прямо в черепной коробке.
– Так, а об этом-то я и собирался спросить. Говоришь, труп из медицинского университета? Не писал ли кто из этой шайки-лейки, случайно, в среду записку, которая начинается со слов: «Дорогой Г., непременно нужен труп – настоящий труп. Причины и обстоятельства смерти не имеют значения, но труп должен быть непременно. Я организую убийство, тот ханджар с ручкой из слоновой кости прекрасно подойдет, ну или пусть будет удушение, если это покажется лучше…» Никто, случайно, не писал такого?
Пруэн пристыженно кивнул:
– Так и есть, сэр. Вчера вечером никто не осмелился в этом признаться, или же… Ну, вы уже знаете, что тут творилось. Вам мой начальник рассказывал о том, что у мистера Джерри есть друг по имени Гилберт Рэнделл? Он изучает медицину. Им взбрела в голову мысль, что он, вероятно, сможет достать им труп из анатомички. А про «причины и обстоятельства смерти» – это про то, как покойник на самом деле помер, для них это не имело никакого значения, им просто нужен был труп. Хотели использовать его как манекен. Так вот, мистер Джерри сел за пишущую машинку в кабинете и стал писать записку. Однако мистер Холмс оборвал его и сказал: «Святые коты! дуболом, не надо такого писать; встреться с Рэнделлом лично, если вообще собираешься браться за это. Потому что, если письмо попадет не в те руки, выглядеть это будет совершенно несмешно». Так что мистер Джерри сунул записку к себе в карман, а после она выпала из него где-то у Холмса в квартире. Естественно, когда мистер Джерри встретился с мистером Рэнделлом, выяснилось, что труп достать он никак не сможет, так что эту идею пришлось отбросить. – Тут Пруэн выдал длинный веселый смешок. – Вас тут прошлой ночью не было, но, когда инспектор Каррутерс предъявил всем эту записку со всей ужасающей торжественностью, эффект был тот еще. Мистер Холмс до смерти перепугался. Настолько, что, скорее всего, инспектор Каррутерс написал вам об этом в рапорте… Мистер Джерри собрался уже было вмешаться и все объяснить, но мистер Холмс остановил его. Забавно, но записка действительно попала не в те руки, и это выглядело совершенно несмешно.
Пруэна вновь прошиб приступ смеха.
Я сидел там в своего рода прострации. От Иллингворта и Пруэна мы получили всю историю от начала до конца. И что в итоге? Любой бы рассудком повредился. С огромным трудом, кровью и потом мы отыскали кусочки одной из самых запутанных головоломок, какие только выпадали на долю Скотленд-Ярда. И вот мы тщательно собрали их вместе, завершив картину. И что в итоге мы увидели? Рожу, показывающую нам свой дрянной язык. Даже после того, как мы закончили собирать этот чудовищный пазл, мы ни на шаг не приблизились к тому, чтобы узнать, кто убил Пендерела.
Этот-то проклятый факт и заставил меня принять окончательное решение. Пруэн во все глаза смотрел, как я обеими руками хватался за то, что когда-то было моей густой шевелюрой.
– А теперь-то что делать, сэр? – спросил он. – Я вам всю правду рассказал, мне с ней и перед апостолом Петром не стыдно появиться. Сами можете проверить! Спросите любого из них! Всех их спросите! Мистер Уэйд сказал, вы их всех собираетесь допросить.
– Пруэн, дружище, – уверенно сказал ему я, – остальных я допрашивать не буду.
Он вытаращил на меня свои слезливые глаза, и я сказал ему то же, что и вам сейчас скажу. Когда я принял это решение, мне так полегчало, что я даже дал ему сигару.
– Пруэн, – сказал ему я, – свой нос я в это дело сунул для того, чтобы разнюхать, в какую сторону дует ветер, – господа, любая отсылка на несносные метафоры будет встречена мной с величайшим презрением, – и чтобы узнать, насколько плохи дела, и помочь мистеру Уэйду, чем только смогу. Вот я узнал, насколько дела плохи и чем я тут могу помочь, не скомпрометировав ни себя, ни свой департамент. Но все остальное не в моей компетенции. Вечером четырнадцатого июня в этом музее находилось восемь человек: Мириам, Харриет, Джерри, Бакстер, Холмс, Батлер, Иллингворт и вы. Если не считать Иллингворта, любой из оставшихся семерых мог убить Пендерела. Вне музея были по крайней мере двое из тех, кто мог бы убить Пендерела, если бы им представилась такая возможность: Маннеринг и Джефф. Присовокупим сюда Иллингворта ради точности, в конечном счете мы имеем десять человек…
– Прошу прощения, сэр, – перебил Пруэн, – но вы, случайно, не забыли ту женщину со злым лицом, которая была здесь незадолго до меня и, кажется, учинила какой-то скандал? Я не слышал, что именно она говорила, но с учетом того, что вы ей ответили, когда она уходила, она была как-то связана с Пендерелом.
– Точно! – сказал я. – Миссис Анна Рейли. Да, ее тоже необходимо взять в расчет. Таким образом, у нас имеются одиннадцать подозреваемых, возможных и невозможных, вероятных и невероятных. Повторяю, я организатор и управленец, а не детектив. Указать на вероятного убийцу должен тот, кто привык работать беспристрастно, а я этого не умею. Таким образом…
– Гм… – задумчиво буркнул Пруэн.
– Таким образом, я чувствую, что пришло время спустить с цепи нашу прославленную ищейку – суперинтенданта Хэдли. Ох и точно же Попкинс определил мою натуру. Я гожусь на то, чтобы выискивать всяческие странности, если не сказать аномалии. Я своего рода метла, которая их собирает, пусть так. Попкинс написал мне список того, что необходимо выяснить. Одиннадцать пунктов в списке, одиннадцать подозреваемых, как все замечательно сходится. Я, говорит, очевидные пункты, которые присутствуют в каждом допросе, опустил, так что остались только странности. Вне всяких сомнений, он был прав во всем. А еще Попкинс сказал: «Могу вас заверить, что, когда вы найдете ответы на все эти вопросы, убийца будет у вас в руках». На что я в свою очередь могу заверить его, что он лжет, и видеть я его глаза бессовестные не желаю. На каждый из вопросов я нашел ответы, на какие-то полные, на какие-то частичные, а в итоге все дело стало еще более непостижимым. И на этом заканчивается мой вклад в возделывание этого цветущего и пахнущего безумия. Флаг ему в руки.
Пока Пруэн недоумевал, что за чертовщину я несу, я раскатал по столу список Попкинса с одиннадцатью пунктами и вытащил толстый красный карандаш из ежедневника. Через весь лист я написал последний вопрос:
Кто убил Рэймонда Пендерела?
Часть третьяШотландец в арабской ночи: свидетельство суперинтенданта Дэвида Хэдли
Глава восемнадцатаяПокров сорван с ночи, но не с убийцы
Кто убил Рэймонда Пендерела? Я вам расскажу. Это человек, которого вы, вероятно, сначала не стали бы подозревать, однако же я в этом уверен, прокурор в этом уверен, министр внутренних дел в этом уверен, и даже сэр Герберт с нами в этом солидарен. Если бы не превратности правосудия, убийца этого Пендерела уже давно… не скажу, что он болтался бы в петле, поскольку ни полиция, ни присяжные не имеют склонности всей душой печалиться о смерти какого-то там альфонса-вымогателя, но приговор ему уже вынесли бы.
В этом-то вся загвоздка. Каким бы я ни был прославленным сыщиком, как меня представил сэр Герберт, вынужден признать, что я не горел большим желанием пускаться по следу. Если бы все обернулось обыкновенным фиаско, прокурор, вероятно, посмотрел бы на это сквозь пальцы и дело бы так и осталось нераскрытым. Но ничего подобного не произошло. Вся система правосудия получила по носу, так что мы не могли просто погрозить убийце пальцем. Нельзя было оставить все как есть, нужно было показать хоть какой-то результат, хотя бы предать суду лжесвидетелей. Министр внутренних дел настроился на это, но в данном случае хотя бы не я тот, кто получит по шее. И если здесь есть место для личных амбиций, то мне бы хотелось увидеть, как восторжествует справедливость, поскольку это лучшее мое дело.
Раз уж наше собрание превратилось в состязание сказителей, вынужден признать, что не смогу составить конкуренции ни блестящей иронии Каррутерса, ни вольному слогу сэра Герберта. Да и витиеватости и многословию Иллингворта тоже, старому проповеднику стоит отдать должное за его красноречие. Я же являюсь сторонником логики, ясности и прямоты в повествовании, причем с соблюдением и того, и другого, и третьего. Вот, скажем, показания Пруэна, представленные нам сэром Гербертом, вылились в довольно сумбурную историю, в которой еще необходимо разобраться, прежде чем оценить ее важность для дела. Нужна ясность, ясность и еще раз ясность. Единственный писатель, которого я могу бесконечно читать и перечитывать, – это лорд Маколей[24], поскольку у него не встретишь ни одного предложения, которое нужно было бы читать по нескольку раз, чтобы понять, о чем там идет речь. Доктор Фелл вам свидетель, я люблю и драматизм, и хлесткое словцо (чего у Маколея в изобилии), однако же все это должно быть подчинено ясности и логике.
Думаю, никогда еще на нашу долю не выпадало дела, которое давало бы столько возможностей задействовать чистую логику. А все из-за огромного количества странностей и аномалий. Логика, господа, никогда не подведет, если имеешь дело с аномалиями, напротив, это верное средство в обращении с ними. Как в обычных обстоятельствах, так и в самых загадочных, объяснений бывает масса, и, выбрав неверное, детектив может с самого начала пойти по ложному следу. Но что касается обстоятельств нелепых, объяснение обычно существует только одно, и чем причудливее обстоятельства дела, тем короче список возможных причин, которые к ним привели. Взять хоть ту поваренную книгу, ее тайна имела такую простую разгадку, но прежде чем ответ был найден, какое же недоумение она вызвала. Чистая логика показала бы, что тут может быть единственное объяснение, и притом самое простое. Однако же оно было упущено из-за природной человеческой слабо