Прежде чем идти к соседу, Карина решила переодеться. Нехорошо к мужчине, пусть даже и пожилому, являться в кимоно без пуговиц, которое распахивается при каждом неловком движении. Теплые брюки для улицы, конечно, отпадают. Она достала джинсы, которые носила дома, когда жила с родителями. Натянула их, но застегнуть не смогла. Нет, живот по-прежнему был плоским, как и положено современной девушке, и не подавал никаких признаков роста. Но стоило потянуть молнию, как внутри что-то сдавило, стало трудно дышать, и Карина сдалась.
Джинсы отправились в шкаф дожидаться лучших времен, а их хозяйка вытащила из дальнего ящика лимонно-желтый спортивный костюм из флиса, который когда-то подарила ей сестра, но Карина его не носила, потому что не любила спортивный стиль. В костюме она чувствовала себя неуклюжим олимпийским мишкой, зато штаны на мягкой резинке не давили на живот, ставший вдруг таким чувствительным.
Покоробившиеся листочки с азербайджанским текстом, найденные осенью на балконе, обрели уже совсем непрезентабельный вид, но делать было нечего. Карина собрала их в пакетик, подмазала губы бесцветной помадой, ужаснулась своей бледной физиономии в зеркале и наложила чуть-чуть тональной пудры. Красить глаза было бессмысленно: в последнее время веки от туши тут же воспалялись и краснели. Не жизнь, а кошмар с этой беременностью. Как же бабушки рожали по десять-двенадцать детей?
Профессор был дома и открыл сразу, не спрашивая, как будто ждал ее. Впрочем, нет — он ждал кого-то другого, потому что в первые секунды смотрел на Карину в замешательстве, как будто соображая, кто эта девушка в желтом и имеет ли она право стоять у него на пороге. Потом, видимо, вспомнил, вздохнул и пробормотал: «Здравствуйте, здравствуйте, да-да…»
— Извините, — сказала Карина, одаривая соседа приветливой улыбкой, которая в рабочей обстановке обезоруживала самых строптивых клиентов, — я давно уже собиралась зайти и отдать вам вот это. Эти листки лежали у нас на балконе. Может, вам они пригодятся.
Она вдруг сообразила, что профессор может просто взять у нее пакет и на этом их общение закончится. И расспрашивать его не надо будет ни о чем, вот и славно, трам-пам-пам.
Но Мурат Гусейнович, как и Каринин Саша, имел свои представления о законах гостеприимства в большом городе. А может, после вчерашних событий он считал ее почти приятельницей. Или ему было одиноко и хотелось с кем-то поговорить. Но он кивнул, сказал:
— Проходите, — и Карина, поколебавшись, шагнула через порог.
Квартира профессора Кабирова вовсе не напоминала берлогу одинокого пожилого холостяка. Не чувствовалось там и стариковских запахов пота, затхлости, несвежей одежды. Пол был чистым, дверцы шкафов закрыты, стулья расставлены по своим местам, а на креслах и диване не валялись никакие посторонние предметы. По крайней мере так выглядела комната, в которую Кабиров жестом пригласил Карину. По-видимому, она выполняла роль столовой и кабинета одновременно.
— Простите за возмутительный беспорядок, — сказал профессор за ее спиной.
Карина еще раз оглядела комнату в поисках беспорядка, но могла лишь отметить, что здесь было куда прибранней, чем бывало порой в ее собственном доме, особенно после сборов на работу или в поликлинику. Разве что несколько книжек валялись где попало: пара на письменном столе, одна на подлокотнике кресла, а две даже на полу. За них, наверное, и извинялся щепетильный сосед.
— Хотите кофе, чай? — спросил он, продолжая светскую беседу.
Карина с сожалением покачала головой. Кофе-чай были бы очень кстати для доверительного разговора (а его, поняла Карина, уже не избежать), но ничего этого она сейчас не употребляла, а требовать в гостях свежевыжатого сока — это уж слишком. Поэтому Карина снова улыбнулась и вежливо сказала:
— Спасибо, я только что позавтракала.
Мурат Гусейнович изысканным жестом указал ей на кресло и взял из ее рук пакет с листочками. При таких китайских церемониях Карине даже стало стыдно за невзрачный пакет и пожелтевшие листки. Но когда профессор достал их и начал рассматривать, отодвинув подальше от глаз, как многие пожилые дальнозоркие люди, она вообще пожалела, что явилась сюда с этими треклятыми бумажками.
Кабиров вдруг покраснел, как томат, особенно густым цветом налились его морщинистая шея и мясистый нос. Вытянутая рука, в которой он сжимал листок, задрожала, профессор сердито засопел, повернулся к окну, откуда падал бледный зимний свет, прищурился на листок еще раз — и наконец с досадой бросил его на стол.
Карина готова была сквозь землю провалиться от неловкости. Что там такого написано, интересно? Может, что-то неприличное? Кабиров, впрочем, тоже вел себя как человек, уличенный в чем-то постыдном. Он покачал головой, что-то прошипел себе под нос, зачем-то снова посмотрел в окно. Казалось, он боится поднять глаза на Карину.
— Что-то не так? — спросила она, потому что пауза получалась уж слишком тяжелой.
Тут он бросил на нее испытующий, даже подозрительный взгляд. Рывком подвинул стул и сел перед ней. Пожевал губами и произнес:
— Простите, я забыл представиться. Мурат Гусейнович Кабиров, профессор, доктор биологических наук. А вы?..
— Карина, — ответила Карина, вдруг понимая, как чувствовали себя студенты на экзамене у профессора. Спасайся кто может! А ведь он всего-навсего спросил ее имя.
Между тем экзамен продолжался.
— Скажите, Карина, откуда у вас это… эти бумаги? Вам их кто-то дал?
— Никто не дал, — терпеливо объяснила Карина. Все-таки со стариками бывает трудно. — Мы переехали в нашу квартиру недавно, мы ее снимаем. Я наводила порядок и нашла листочки на балконе. Мой муж сказал, что это написано по-азербайджански, и мы подумали…
— А что там написано, он вам не сказал? — перебил профессор.
— Нет, он не понимает по-азербайджански.
Кабиров вздохнул и опять отвернулся к окну. Видно было, что он задумался о чем-то невеселом, о чем думать совсем не хочется, но деваться некуда.
— А кто жил в вашей квартире раньше, вы, конечно, не знаете? — без особой надежды спросил он.
Карина помотала головой.
— Я должен вам кое-что объяснить, Карина, — произнес профессор, еще немного помолчав. — Для вас, конечно, не секрет, что я, как принято сейчас говорить, лицо кавказской национальности.
— Я тоже, — сказала Карина.
Тут он уставился на нее, сдвинув брови, и Карина вдруг поняла, что до этого сосед лишь мельком скользил взглядом по ее лицу, воспринимая ее как некое условное существо женского рода и приблизительного возраста. Может, он неважно видел или, в соответствии с национальными традициями, считал неприличным пристально разглядывать постороннюю женщину. Но факт, что сейчас он впервые внимательно посмотрел на свою гостью.
— Ага! — сказал Кабиров, сразу превращаясь из экзаменатора в ученого, сделавшего незначительное, но приятное открытие. — Вы армянка?
Карина кивнула.
— Как это я сразу не понял! И ваш муж тоже? И вы меня не разыгрываете? Вы действительно не знаете, откуда эта пакость у вас на балконе?
Он встал и прошелся по комнате. Карина невольно отметила, что легкий кисловатый запах пота все-таки возник в воздухе — пожилой профессор не на шутку разволновался.
— Это антиармянские листовки, — наконец процедил он. — Вернее, краткая одиозная история армяно-азербайджанского конфликта и призывы к мести. Переводить содержание я, извините, не буду.
Карина этого и не требовала.
— Вы хорошо знакомы с хозяином квартиры? — вдруг повернулся к ней Кабиров, словно осененный внезапной догадкой.
— Нет, — сказала Карина, — почти не знакомы. Мне дала его телефон моя начальница.
— А он… не армянин?
— Леонид Викторович? Нет.
— И не азербайджанец? Русский?
— Наверное, русский, — подумав, сказала Карина. — Во всяком случае не «лицо кавказской национальности».
— Но он знал, что вы армяне, когда сдавал вам квартиру?
— Знал, — ответила Карина, — я сама ему сказала. Еще заранее, по телефону.
— И как он отреагировал?
— Да нормально отреагировал. Сказал, что ему главное, чтобы вовремя платили. А почему вы спрашиваете?
— Да потому что я могу побиться об заклад, как говорили в старину, что эти чертовы бумажки попали к вам в дом не случайно! А кто их мог легче всего подложить, если не хозяин? Кто знал, что в квартиру въедет армянская семья? Кто спокойно туда входит?
Карина невольно поежилась. Их уютный дом, их первое семейное пристанище, вдруг показалось чужим и враждебным.
— Но зачем? — жалобно спросила она. — Для чего?
— Хороший вопрос, Карина. Для этого надо вообще понимать, для чего людей одной национальности натравливают на других. Боюсь, в двух словах я вам этого не объясню. А разгадать тайну листовок из вашей квартиры…
О боже, и здесь тайны, подумала Карина. Все эти расследования — как наркотик: стоит один раз попробовать, и уже от них не избавишься.
Она вспомнила, как в шесть или семь лет впервые узнала, откуда берутся дети и чем отличается мужское тело от женского. На девочку-первоклассницу эта новость произвела такое впечатление, что некоторое время она не могла спокойно смотреть на всех окружающих мужчин, каждый раз с ужасом думая только о том, что у них есть это. Детская комедия, в которой взрослый герой появлялся без брюк, замотанный в полотенце, казалась ей верхом неприличия, — ведь там, под полотенцем…
Сейчас нечто похожее происходило с детективными сюжетами. Тайны скрывались под всеми полотенцами, почти каждый человек носил в себе загадку, словно признак половой принадлежности. На лестничной клетке обычного дома оказывается труп, а в ее квартиру кто-то с непонятной целью подбрасывает подстрекательские листовки. Неужели жизнь всегда была такой, просто Карина по молодости лет этого не знала и не замечала? А может, наоборот — ужас первого открытия пройдет и она прекратит обращать внимание на происходящие вокруг преступления, как в детстве перестала задумываться о том, что есть у мужчин?..