Выкинув из головы всё это, Семён сосредоточился на закладке порохового заряда под рельсы одинокой узкоколейки, никем не охраняемой и проходящей через джунгли. Переправившись всем отрядом на плотах через реку, они взяли штурмом перевалочную станцию, уничтожив и разогнав находившихся в ней десяток карателей, а заодно, и местных жителей.
Запалив фитиль, Семён отбежал далеко в сторону и рухнул на землю, закрыв голову обеими руками. Но не все последовали его примеру, некоторые из воинов начали любопытно вытягивать шеи, надеясь увидеть незабываемое зрелище взрыва.
Как ни орал Семён, они не реагировали на него, а командир отряда Жало не посчитал нужным потребовать этого от своих подчинённых. Прогремел взрыв, кинув вверх землю, остатки разбитых взрывом шпал, и куски рельсов.
Бешено вращаясь в воздухе, кусок железки прилетел в голову одному из любопытных, начисто её оторвав. А Семён… предупреждал! Но дело было сделано, путь разрушен, что в условиях Африки надолго парализовало всё движение в этом направлении.
Пора было возвращаться, угнав молодых, но истощённых от голода рабочих, которые жили на станции, отряд Жало отправился обратно к реке, таким же образом перебравшись обратно на свой берег.
Сотник Жало явился ко мне, вместе с радостно улыбающимся русским пушкарём. По их довольным рожам всё и так было понятно. Разведка доложила о французах, двигавшихся мне навстречу. На мой вопрос: – Сколько их? Ответ был неопределённым. Много, очень много, пипец, как много, очень знаете информативно…
Раскрыв карты, переданные мне ещё Феликсом, я стал разглядывать местность, пытаясь сообразить, где нахожусь, и куда мне одинокому податься. До Атлантического побережья Африки было ещё очень далеко, около пятисот километров. А надо ли мне туда?
Габун, как тогда называли Габон, был гораздо ближе. У меня какая задача была от немцев с англичанами получена? – Нападать на французские территории! Я напал? – Напал! Хорошего понемножку. Выражение разведчиков «писец, как много» меня изрядно напрягало. Но уходить без прощального «прости» как-то и неудобно даже. Перед собою, скорее, чем перед буржуазными эксплуататорами всех европейских мастей.
Вытащив приобретённую, по случаю, у одного из Ашиновских разгильдяев колоду карт, я раскинул картишки. С обычными картами было легко. Вот король! Вот ферзь! Тьфу ты, валет! Туз бьёт короля, король – даму, ну и так далее, это если мы играем в дурака. Но есть же и другие игры. Значит, надо менять правила игры.
У французского генерала полно тузов и козырей, а у меня? А у меня только десятки, да шестёрки, даже джокеров нет. Да и не умею я в эти игры играть, которые с джокерами. А уж сколько фильмов всяких снято про «джокеров»! Хреновая, короче, карта, не русская, в общем. Семён Кнут, с любопытством расспросив ещё один отряд, вернувшийся с разведки, прибежал ко мне.
– Командир! – обратился он ко мне, – там не только негры идут, а ещё и турки, в красных шароварах и фесках.
Я в это время предавался размышлениям, спокойный ход которых бесцеремонно прервал наглый казак. Сняв с перевязи африканский метательный нож, я без замаха метнул его в посетителя. Кувыркаясь в воздухе, как пропеллер, нож воткнулся в дерево, пролетев мимо головы казака, буквально в паре сантиметров.
Я был очень зол, никто не имеет права обращаться ко мне так по-свойски, не являясь моим приближённым, тем более, в присутствии моих подданных. Семён Кнут, поздно осознавший свою ошибку, резко побледнел, почувствовав движение воздуха от летающей смерти, просвистевшей возле его правого уха.
– Виноват, князь, прости грешного, не подумал. Но падать на колени и молиться не стал. Гордый, да ещё и казак, да ещё и за убийство офицера бежавший сюда.
«Усерусь, но не покорюсь!» Эх, сколько их погибло на полях первой Мировой войны, сколько легло костьми на полях Гражданской. Сколько было потом уничтожено в процессе коллективизации и раскулачивания. Не сосчитать! Множество сбежало за границу, растворившись среди местного населения, на просторах Южной Америки, Австралии, и в иных местах.
Трагична судьба защитников Отечества в эпоху перемен, и первыми платят свою цену те, кто столетиями защищал Родину. Так было в Риме, и в Византии, так было в Древней Руси, так будет и в Российской империи.
Сколько погибло в Великой Отечественной, сколько полегло в Афганистане и Чечне истинных патриотов своей Родины. Слёзы забвения пролиты над их могилами, а кости иных занесены пеплом времени и сокрыты старыми жухлыми листьями, горестно слетающими с деревьев, как слетали слёзы вдов, потерявших своего ненаглядного. Рыданиями матерей, потерявших свою кровиночку, горьким сиротским хлебом, и разбитыми судьбами детей, заплативших за это одиночеством и гибелью в младом возрасте.
Это мелькнуло в моей голове, и я… простил неразумного.
– Чего тебе? – буркнул я.
– Ваше сиятельство, – сбился казак, – пораспрошал я ваших негров кое-как. По одежде опознал, и по мордам. Зуавы это берберские. Жуть, какие злобные, аки кобели бешеные. В битве яростные и жестокие, похлеще негров будут. Подготовиться бы к встрече с ними как…
– Ступай, Семён. Без тебя разберусь!
Да, надо менять правила игры! А не поиграть ли нам в «пьяницу», где всякая шестёрка, однозначно, бьёт туза. Оценив обстановку, я отдал приказ двигаться не к побережью, а в перпендикулярном ему направлении, а именно, на Франшвиль, расположенный, практически, в центре Габуна.
Оставив лагерь, войско двинулось в этом направлении, опустошая селения и набирая в свои ряды как добровольно, так и принудительно, всех воинов, которых смогли найти.
Генерал Пьер Эжен Ларуа был неприятно удивлён, не обнаружив вражеского войска. Разведка доложила, что Мамба резко развернулся на север и отправился в сторону Франшвиля, явно намереваясь его опустошить.
Кипя от ярости, что его надули, и так глупо, Ларуа отдал приказ отправиться за ним вдогонку, отправив гонца с этим сообщением на побережье.
Франшвиль горел, как бы я не хотел его сжигать, но вот не все мои воины были с этим согласны. Разграбив город, который некому было защищать, я отправился вдоль небольшой реки, на которой он был расположен, в сторону Либревиля.
Губернатор Габуна, узнав о гибели Франшвиля, был в шоке. Войско генерала Ларуа оказалось в позиции догоняющего, и безнадёжно отстало от чернокожего вождя, который изменил одним манёвром все планы по его уничтожению.
У губернатора не было никаких войск. Второй раз на французских территориях началась паника. Наспех организовывались войска, из белых граждан всех национальностей, которые здесь проживали, но их было немного. Набирались чернокожие наёмники, отправлялись срочные депеши в Париж и губернатору Сенегала и Алжира с призывом прислать, и как можно скорее, хоть какие-нибудь войска.
Губернатор Испанской Гвинеи, находившейся практически рядом с Либервиллем, тоже не на шутку встревожился, не зная, чего ожидать от непредсказуемого чёрного вождя, и стал экстренно набирать наёмников, откуда только можно. Только в Германском Камеруне было спокойно. Три тысячи чернокожих бойцов, усиленных немецкими офицерами, стали сосредотачиваться на границе с Габуном, но скорее, для порядка, чем реально воевать.
Чем ближе продвигался к Либервиллю Мамба, тем больше нарастала паника. Ларуа спешил со своим войском изо всех сил, но, не имея лошадей и вьючных животных, катастрофически запаздывал. Его зуавы не имели навыков продвижения по джунглям, и уже изрядно устали, не получая возможности воевать и грабить.
Да и грабить не только не разрешалось на французской территории, но и грабить было нечего. А редкие развлечения с пойманными негритянками, насилуемыми по очереди большой группой, не могли удовлетворить их животные инстинкты полностью.
Ларуа не препятствовал им в этом, страшась бунта. Да и какое ему дело до аборигенов. Выживут, нарожают афроарабов, не выживут, так другие племена придут на освободившуюся от них территорию, и нарожают таких же негров, только с другим оттенком кожи.
Шесть тысяч чернокожих тиральеров тоже не отличались добротой, но всё равно, стали косо смотреть на своих «товарищей». Войско начало испытывать уныние и усталость от тяжелого похода.
В отличие от негров, привычных к джунглям и саваннам, марокканцы и алжирцы были непривычны к местным условиям, и страдали от укусов незнакомых им змей и ядовитых насекомых, и, подверженные незнакомым инфекциям, начали болеть.
Война ещё не началась, а войско французов уже понесло потери. Генерал Ларуа злился, но ничего не мог с этим поделать. Да ещё и участились постоянные конфликты между тиральерами и зуавами, каждую ночь принося одного, двух убитых в тайной междоусобице.
Губернатор Габона с облегчением вздохнул, в порт Либервилля зашли две канонерские лодки и крейсер французского флота. Их орудия были готовы расстрелять любое войско, посмевшее подойти к Либервиллю.
Я смотрел на колонны солдат, целеустремлённо двигавшихся вперёд, нагруженных, как трофеями, так и продуктами. Мои отряды немного увеличились. Теперь со мной шло не четырнадцать тысяч воинов, а уже семнадцать тысяч. Да ещё человек восемьсот откровенного сброда, подобранного по пути.
Жало постоянно докладывал мне, где находится мой враг, генерал Ларуа, со своими зуавами. Я уже прошёл практически весь Габон, и, наконец, стал приближаться к Либервиллю. Зуавы находились в двух дневных переходах, преграждая мне путь назад.
Что ж, в принципе, верно.
Достав подзорную трубу, я стал разглядывать приблизившийся к моим глазам город. Ровные, аккуратные, но немногочисленные, домики колониальной администрации, частных усадеб, домов торговцев и торговых компаний перемежались с жалкими лачугами местных жителей, использовавшихся как обслуживающий персонал.
Меня ждали. Но вот, кроме чадящих на рейде слабыми дымами холостого хода машин трёх военных судов (у канонерок были и паруса и паровая машина), я что-то не увидел много войск. Так, тысячи две, три ополченцев, может, больше.