Мониторы гаснут, свет выключается, у кого-то дома прекращается эпилептический припадок миксера, игроки Среды лишаются своих цифровых жизней, фрики КЕ теряют ориентацию в пространстве, умирает микроволновая печь, давится бельем стиральная машина, безвольно бренчит электрогитара, растеряв весь свой рев, медленно охлаждается электрическая печь, умирает конвейерная линия, затыкается на половине слова песня «Микки, я хочу тебя», перестает бурчать утроба телевизора, угасают фонари и плафоны. В студии становится очень тихо, а потом кто-то присвистывает – замена пошлой шутки.
Жители городов в замешательстве. Они не знают, что делать, чем заняться, и бесцельно бродят по коридорам, пытаясь спросить друг у друга, что же произошло. Спустя час, может, раньше, они выйдут на улицы, ежась в тонких куртках, и будут бить ногой о ногу, чтобы согреться. Трубопроводы улиц не готовы их принять. Потухшие витрины и темные парки аттракционов облетают искрящимся, как стеклянная пыль, снегом.
– Но зачем? Зачем вы все это сделали? Это же бессмысленно! Возвращение в каменный век, смерть, темные времена, жестокость, анархия! – Какая-то женщина хватает Рочестера за рукав и заглядывает ему в лицо выгоревшими имплантами.
– Наконец-то так, как должно быть, – удовлетворенно, по-пастырски произносит он.
Преподобный Рочестер сбрасывает слабую руку и выходит на помертвевшую улицу, прислушиваясь к звукам лишенного допинга города и насвистывая. А потом подносит к губам губную гармошку.
Март 2006 года
БЕЗБОЖНИЦА
Дом, в который я переехала, был грязно-коричневым, с бесцветными вставками балконов и грязных стекол. Первое, что хотелось сделать при взгляде на него, – покончить с собой.
За первую неделю я изучила всех соседей по лестничной площадке, чтобы приготовиться к сюрпризам. Все они выглядели как потенциальные самоубийцы, привычно влачащие тихое существование на дне жизни, пока терпение не исчерпается, и опасными не казались. Единственным местом, где всерьез кипела жизнь, была квартира номер 147. На ней висела потертая и частично изрисованная из баллончика с краской табличка «Смит», сама дверь, судя по отметинам, не раз подвергалась натиску извне. Она часто хлопала, впуская и выпуская гостей.
Скорее всего Смит был дилером. Я не из тех, кто знакомится с соседями и приносит им приветственный пирожок, хотя понаблюдать люблю, так что оставила Смита на потом. Невозможно постоянно сидеть внутри полупустой каморки с обоями, рисунок которых наводит на мысль о самосожжении, поэтому рано или поздно мне нужно будет повстречаться с кем-нибудь в новом районе. Но пока патруль снаружи не оставлял выбора, так что я изучала соседние окна через прицел старой ручной камеры. Моя проблема не в том, что я не верю в богов, а в том, что не могу об этом соврать.
Звонок в дверь раздался тогда, когда я пыталась как-то развлечь себя с помощью монтажа и последней самокрутки с марихуаной. В соседнем доме обнаружилась перспективная, с точки зрения наблюдения, квартира с женщиной, которая всегда возвращалась в одно и то же время. Меня завораживают проявления подобной методичности, которая для меня невозможна, поэтому я посвятила ей несколько минут своего домашнего видео. Этой попыткой чем-то увлечься я вызвала лишь приступ острого презрения к себе. Обычно я не открываю дверь, если не жду кого-то определенного, но в тот пустой вечер я подошла и распахнула ее, словно хотела этим оскорбить.
– Да?
У незваного гостя оказался неприятно внимательный взгляд. Держа руки в карманах, он изучал меня, не торопясь приступать к делу. Такая наглость выводила из апатии лучше удара.
– Что вам нужно?
– Я ваш сосед, меня зовут Хиро. – Он зашел, ловко оттеснив меня, и начал ходить по пустой комнате. – Вы что-нибудь умеете?
Я не поняла, о чем он, но решила не соглашаться.
– Абсолютно ничего.
– Звучит как дар. – Хиро усмехнулся.
– Ну да, дар вроде суперсилы во сне. Итак?
Меня нервировало, как он смотрел на матрас в центре поцарапанного пола. Мне, безусловно, приходило в голову, что эту дыру можно было привести в порядок, но старания подлатать тюрьму вызывали ярость, так что все было напоказ – дырявая простыня, запятнанное одеяло, оторванные обои, черные швы косяков. Вид отвратительной откровенности, которая отталкивает. Ему же, я так понимаю, стало любопытно.
– Мне нужно оставить где-нибудь пакет, пока меня не будет в городе. Можете взять его на пару дней?
Я неопределенно пожала плечами. Стоило насторожиться еще в тот момент, когда он возник на пороге, – местные никогда так не разговаривали. Они выдавливали из себя куски сленга, смешанные с руганью и междометиями.
– Не вижу препятствий.
– Отлично. Возьмите. – Он забрался рукой под старый кожаный пиджак и извлек свернутый пакет, сквозь который просвечивал футляр вроде тех, где хранят губные гармошки или очки. – И самое главное – не умирайте, пока я не вернусь.
Я подняла глаза, чтобы понять, что он имеет в виду. У Хиро были несколько раскосые глаза, безжалостный изгиб рта и впалые скулы. Ему бы подошла профессия в спектре от убийцы до коллекционера оккультных товаров, но, судя по поцарапанному пиджаку и притоку подозрительных типов в квартиру, он работал наркодилером.
– У вас не слишком свежий вид, – заметил он.
– Вы не спросили, как меня зовут.
– Действительно! – Хиро рассмеялся. – Как вас зовут?
– Сит.
– Что ж, держите коробку, Сит. Я на вас рассчитываю.
Он подбадривающе, по-тренерски улыбнулся и скрылся за помятой дверью квартиры 147.
Мне стало обидно – первая человеческая эмоция за время пребывания здесь. Поэтому я развернула пакет и извлекла из него футляр. Внутри лежала ржавая булавка и сложенная трубочкой репродукция «Фенрир откусывает руку Тюру». В репродукции присутствовало некоторое обаяние черного юмора, архаическая красота, но в целом я не видела причин специально ее хранить. Булавка выглядела как хлам. Я захлопнула футляр и положила его рядом с матрасом, поскольку других предметов мебели в квартире не нашлось.
Как обычно, спалось плохо. Из крана приваренной к стене раковины капала вода. Наверху бормотали поклонники изгнанного с улиц культа. Стены квартиры казались хрупкими, я не ощущала себя в безопасности. Они могли в любой момент развалиться и выплюнуть меня наружу. Жизнь – как апология безысходности, постоянное чувство внутри, будто ты должен кому-то сообщить что-то важное, предотвратить преступление, остановить занесенную руку, но не знаешь, где все это происходит, а потому просто лежишь, ощущая во рту вкус гнили. Я бы хотела уметь поджигать, меняться с богами баш на баш, закладывая части собственной души, вступать с ними в противоестественный торг, как все остальные, но единственное, что мне удавалось, – это плохие видеоролики с участием других людей. Постепенно все-таки удалось заснуть, хотя снились мутные и неприятные сны.
Утром я услышала грохот, затем появился запах дыма. Тянуло из коридора, доносились голоса просыпающихся соседей, наконец раздался визг. Я обкрутилась простыней и прильнула к глазку – в одной из квартир напротив начался пожар. В квартире 147.
Я облила голову холодной водой и выскочила в покрытый зелеными пятнами коридор, где уже толпились вялые, понурые обитатели дома. Горело сильно, был слышен гул, смердело то ли пластиком, то ли тлеющей химией. Я не хотела ждать, когда пламя доберется и до меня, поэтому схватила узел с вещами, камеру, замешкавшись, вспомнила про футляр и побежала вниз по ступенькам. Стоя снаружи под неприветливым осенним ветром, я смотрела на вырывающийся из окна огонь, и надеялась, что весь дом сгорит дотла.
– Ну что, Сит, уже выбрала себе бога?
Здоровяк из религиозного патруля, которых в районе называли крест-копами, самодовольно лыбился и отчего-то хорошо меня помнил.
– Нет.
Он ожидал продолжения, оправданий или объяснений, но я хотела наблюдать за разрушением дома. Вдоль окна ползла линия сажи, черная проекция пламенного пути.
– Пожарные подъезжают, – обнадежил крест-коп.
Квартал асоциалов, отказавшихся от сертифицированных богов, защищали не из человеколюбия. Просто такие районы нужны для острастки, ради демонстрации печальной жизни отвернувшихся от божьей милости. Формально никто не требовал от тебя справлять религиозные обряды, однако тем, кто не причислил себя ни к одному из официальных культов, приходилось туго. Даже самые дикие нашли своих покровителей, без них остались только конченые изгои. Все эти изгои без исключения заканчивали в резервации, выброшенные из мира и сломленные. Как ни странно, таких оказалось немного: слабоумные, не способные осознать смысл сделки, сумасшедшие и… я. Большинство же из попавших сюда просто выбрали неподходящих божков, не прошедших контроль, и осели в квартале с ними наедине.
– Ты сгниешь здесь, – равнодушно добавил крест-коп. – Кто ты теперь такая?
Пожарные машины направили брандспойты в пылающее окно, заливая его пеной.
– Никто. Знаешь, на деле не очень, но звучит неплохо.
Дом потушили, так что пришлось вернуться. Коридор провонял химикатами, дымом – стойкая, влажная вонь. Дверь моей квартиры обожгло, и она словно съежилась, не желая открываться. Когда мне все-таки удалось сначала открыть ее, а затем, налегая спиной, захлопнуть, я достала сигарету, зажала ее губами и села на пол, вытянув ноги и разглядывая пальцы. Возможно, Хиро перед отъездом забыл отключить кипятильник или оставил в пепельнице небольшой костер, но это произошло слишком несвоевременно.
Я извлекла футляр из заднего кармана и повертела репродукцию. В укусе волка заключалась некоторая нежность. Возможно, в футляре пряталось двойное дно с сокровищами, но мне не удалось его обнаружить. В нем не находилось никакой загадки. Я постучала им по полу и засунула обратно в карман.
Вечер оказался таким же мертвым, как и предыдущий, только к портрету добавился мокрый, всепроникающий запах недобитого дома. Этот архитектурный полутруп слишком живуч. Разглядывая стоп-кадры светловолосой женщины из соседнего дома, я вытянулась на матрасе. Мне искренне хотелось ее полюбить, сыграть в подглядывающего, наладить одностороннюю роковую связь, но правда заключалась в том, что мне было совершенно наплевать на все. В груди не осталось искры, желания бороться.