– Привет, – кивнул брат, отложив ножи.
Тело лоснилось, делая Терновника похожим на копченую рыбину, когда-то попавшую в сети и изранившуюся донельзя. Мэрион зашел, сцепил длинные пальцы и остановился. Они никогда не должны были оказаться рядом, как не могут соединиться в одном кадре клок колючей проволоки и вырванная из глянца страница, но я скромно сидел на стуле и воочию видел, как худощавый Мэрион чуть наклоняет в приветствии голову, а брат вразвалку отходит к раковине, чтобы смочить лицо. Не понимаю, как он его терпит.
– Никто не хочет позволить мне драться, – произнес гость. – Красивые…
– Красивые парни ни на что не годятся, – завершил Терновник, подходя к двери. – Владельцы считают, что это влияет на инстинкт самосохранения. Никто на тебя не поставит. Если твое тело тебе дорого, ты не можешь делать шоу, это аксиома. – Голос брата звучал устало, но в нем слышалась непонятная мне поддержка. – Мэрион, ты никого не убедишь, что в тебе нет этой слабины, если не попробуешь. А попробовать тебе не дадут. Скажут, что твое место в рекламе шампуня, а не на ринге.
Забежал распорядитель, кинул несколько коротких фраз. Мэрион помрачнел.
Он был высок, спокоен, изящен, совсем не похож на бойца «Гейта», да к тому же еще и аристократишка. «Рваные раны» требовали выдержки и презрения к своему телу, тут не действовали правила, а побеждали психопаты. Телевизионщики на пушечный выстрел не подпустят большеглазого красавчика к рингу, им нужен ужас, страх, ненависть к себе, а кого может напугать Мэрион? Там, за занавесями, потрошили противников и резали себя, плюясь презрением в толпу. Не очень изысканно, может, но выжившие участники «Рваных ран» становились героями трущоб, настоящими мужиками. Верю, что Мэрион умел владеть ножами, но толку от этого все равно никакого. Если бы не брат, я бы фыркнул.
– Если ты вызовешь меня, они не будут противиться.
Даже голос у Мэриона мягкий, как у гомосека. Бархат, а не голос, в него бы теток заворачивать. Я не мог понять, почему он день за днем приходит сюда, получая только отказы и плевки, вместо того чтобы наслаждаться роскошью.
Терновник замер, встретился глазами с просящим, тот буквально впился взглядом, в котором проносилось все что угодно, от мольбы до страсти. Страсти даже не такой, какую можно увидеть у женщин, кружащих вокруг брата, а привязывающей, подразумевающей что-то большее, чем я мог себе представить.
– Они согласятся, – просто ответил Терновник, повернув ножи.
Слова прозвучали буднично, просто, упали на пол и исчезли. Иконописная красота Мэриона была настолько не нужна здесь, что хотелось сплюнуть.
– Мне все равно, что случится, – качнул головой аристократ. – Я обещал.
Никогда не видел, чтобы брат колебался, но в этот раз он слегка дернулся, захлопнул дверь перед носом у распорядителя, который начал волноваться, скользнул взглядом по мне, поморщился, отчего его лицо стало похоже на раздавленный полиэтиленовый пакет.
– Терновник! Терновник! ТЕРНОВНИК!!! – орала толпа.
– Слушай, я… – Крики раздражали брата, он ударил кулаком об дверь, и теперь уже Мэрион сохранял спокойствие, ожидая ответа. – Я не хочу этого делать…
– Спасибо.
Аристократ положил бледную ладонь на изрезанное плечо некрасивого мужчины, а потом вышел в заполненный воплями проем.
Никто не узнал бы в раскромсанной туше тело недавнего красавца. Его пронесли мимо, как груду бесполезного мяса, но я помнил, как Мэрион улыбался, когда блеснул ножами навстречу недоверчивому и жаждущему его крови реву.
Вот псих… Меня мутило, но больше разбирала досада на его упрямство, которое выбило брата из колеи. Терновник сидел, сжав широкие скулы ладонями, и смотрел в одну точку; когда я устроился рядом, он даже не заметил. На руках и спине было полно новых ран, но на них он тоже не обращал внимания, кровь постепенно засыхала ломкой коркой. Я даже никакой шутки или поддерживающего слова не мог придумать, все казалось неправильным, а в бесстыжем упорстве Мэриона теперь виделось что-то величественное. Тишина нависала над нами и невыносимо кололась виной за что-то, что я не понимал.
– Недоволен?
Брат усмехнулся так жутко, что у меня по телу пробежали мурашки, и ударил по рукам, в которых я сжимал потную пачку денег. Банкноты, выдаваемые за победу, разлетелись по пустому двору.
– Да какого черта ты согласился, если он тебе нужен, если ты его любишь? Почему же ты согласился?! – неожиданно даже для себя взвился я, по-детски ревнуя и чувствуя ужас, который приходит, когда ничего уже не изменить. – Ты же сам говорил, что он твой друг! Ты же…
И тут я заплакал, топча банкноты и проклиная и эту игру, и ринг, и брата, и всех, кто был причастен к гибели этого чертова упрямого идиота.
– Пойдем.
Терновник тронул меня за плечо, и мы медленно отправились домой. Пакеты все так же ползали уродливыми лепешками.
Декабрь 2004 года
КРАСОТА
Красота, которую видишь только ты, не имеет смысла. Она словно сон или галлюцинация. Чувства, которые она рождает, делают больным, но эти механизмы невидимы. Ты заперт наедине с изматывающим переживанием, его невозможно никому передать. Виде́ние приходит и ускользает, оставляя тебя изолированным, одиноким. «Ну вот, все закончилось, ничего больше нет», – говорят просыпающимся. Но они не правы. Остается воспоминание.
Воспоминания гораздо опаснее живых людей, потому что никогда не разочаровывают. Мне не удалось избавиться от воспоминаний о прошлом, да я, может, плохо старался, в глубине души считая, что только эта одержимость и имеет значение. Периодически я оставался наедине с памятью, совершая прегрешения против настоящих союзников. Ни мораль, ни благодарность не отменяли страсть. Она не знает таких категорий и этим привлекательна.
Человеческое в тебе будет стремиться на берег, чувствуя опасность, но нечеловеческое, беспредельное, дикое напомнит о сжимающей все внутри бурлящей бездне, о ее противоестественной красоте. Она не дает спать, эта мечта о битве смертного и страшной бесконечности, открытой человеку через страсть. Не важен тот, кто вызывает такие чувства, важна ядовитая беспечность, отчаянность, заставляющая ощущать себя обездоленным и одновременно свободным. Да, меня спасли люди Сета, но не было ни дня, чтобы я не думал о том, чтобы отомстить Дрейку.
– С тех пор со мной не происходило ничего знаменательного, – ответил я на шпильку Сета о том, что Дрейка прогнали в горную цитадель, а я все не могу успокоиться.
– Ну, я спас тебя от смерти, – поднял бровь Сет.
– Это твое событие, – усмехнулся я. – Для меня же спасение – всего лишь продолжение поражения. Даже не поворотная точка, а только начало долгого восстановления. Жаль это говорить, но такие вещи не осознаются как переломные моменты.
– Ты свинья! – Сет рассмеялся. – Тебя размажут, только и всего. Не вижу ничего героического в осевшей куче мяса после повешения.
Сет смотрел на вещи практично, и он во всем был прав, когда говорил, что не стоит искать Дрейка и бросать ему вызов. Но я не мог. Я хотел встречаться с ним снова и снова, дерзко швырять в лицо обвинения. К щекам приливала краска. В голове немедленно запускалась череда картин, в каждой из которых я убивал Дрейка, и даже думать об этом было запретно и дико, потому что окружающим я врал. Я врал, что мне нет до него дела, и это было эталоном лжи.
Конечно, я пытался полюбить спокойную жизнь и забыть, как Дрейк вышвырнул меня из отряда. Часто мне казалось, что это получилось, но воспоминания возвращались, и, что более страшно, я находил в них удовольствие, потому как боль позволяла выбраться из мешка равнодушия. Каждый день мне ни до чего не было дела, но стоило вспомнить Дрейка, как я загорался. Правда заключалась в том, что я хотел снова драться, рубить его солдат. Единственное, что меня по-настоящему заводило, – это мысли о необходимости вызвать его на поединок.
Я понимал, что мечты гораздо более притягательны, чем исполнение, что в реальности загнанный Дрейк может оказаться слабой жертвой, но в мечтах он был силен, как бык, и мы бешено дрались, прежде чем я отправлял его к праотцам. Дрейк стал моим темным двойником. Я разговаривал с ним в мыслях. Сет – отличный парень, но войну не любит, а вот я ее очень любил. Я вспоминал крики, лязг железа, запах горящих домов, дым разрушения, хоть и платил благодарностью за то, что Сет не дал мне сдохнуть как собаке.
Ночью я вдруг вскакивал и не понимал, что забыл здесь, в этом месте, где приходится изображать фермера. В такие моменты я искал меч, выходил на воздух, чтобы унять дрожь, и холодный ветер обещал, что меня ждут в других краях. Что куда бы я ни пошел, меня ждет Дрейк. Это было маловероятно, но в воображении Дрейк тоже хотел сразиться, поставить решительную точку в затянувшемся противостоянии, существовавшем только в моей голове.
Как-то Сет сказал, что если изъять из моей жизни воображаемые драки с Дрейком, в ней ничего не останется. Поэтому он не удивится, обнаружив, что в одну из опасных, соблазнительных ночей я отправился в сарай, откопал в соломе старый сундук, где хранилось оружие, и сбил с него замок.
Меч и кольчуга отряда все еще лежали там, новехонькие, готовые к походу. Я облачился, взмахнул клинком, привыкая к нему заново, с неизбывным наслаждением чувствуя, как отзываются мышцы. Пока Сет спал, я выскользнул во тьму, пересек молчаливое поле и направился к башне Дрейка.
Как же сладостен стал воздух, когда я отказался от спокойной жизни! Я пил ночь, шагая по одинокой проселочной дороге, земля катилась под ногами, будто я направлялся на свадьбу. Крики филинов летели вслед, когда я вошел под сень мрачного леса. Все знали, что по ночам разбойники караулят там запоздавших торговцев и дерут с них мзду, но единственная плата, которую я смог им предложить, – это кровавый клинок. Встретив фермера, они очень удивились, обнаружив в своих сетях обученного убийцу.
Обычный путник, увидев бандитов, обмер бы от страха, но я встретил их с распростертыми объятиями, жадным смехом, почти по-братски, если братство подразумевает кровавый конец. Мне хотелось, чтобы меня боялись, как раньше, когда я потрошил чернокнижников под сощуренным взглядом Дрейка. С разбойниками я покончил очень быстро, все еще вспоминая доброту Сета, но, покинув лес, я быстро забыл об уравновешенном и мудром человеке, спасшем мне жизнь.