С каждой минутой с меня словно спадала короста, кусками отваливалась наносная терпимость, которой я с таким трудом обучался. Нет в мире ничего хуже терпения, нет ничего ужаснее смирения, когда ты не можешь взрезать глотку врагу, а должен только кивать и ждать. Как же мерзко умереть в постели, как паскудно склоняться перед ударами судьбы, делая вид, что покорность побитого раба – это обретенная мудрость! Чего во мне было в поразительном недостатке, так это покорности. Что же это за добродетель – привыкнуть к поражению? Я честно старался научиться прощать, но лишь заработал себе кровавые мозоли. Сокол, завидев добычу, рвется в небо. Время тишины завершилось, началось время алого.
Шел я быстро, и с каждым шагом еще быстрее. Вскоре я почти бежал, отдаляясь от места, где провел последние два года, – и редкие утренние путники отшатывались и с ужасом смотрели на мой окровавленный меч и одежду. Встрепанные волосы, безумный взгляд, лицо, окропленное каплями крови, – я потерял всякое желание следить за тем, каким меня видят чужаки. Опьяняющая свобода совершать зло переполняла нутро, я будто снова встретился с самим собой.
Рядом с Сетом я старался перенять непривычную терпимость к людям, в знак признательности скрывал черное пламя внутри, которое распирало днем и ночью. Как же приятно было позволить простолюдинам как следует испугаться! Именно ужас в чужих глазах я привык видеть, именно для этого родился – для битвы, для противостояний, горячих и ожесточенных, для того, чтобы отдавать приказы и бить ногой по склоненным головам. Кто-то рожден выращивать репу, а кто-то – свергать королей, и хуже нет истории, когда один из этих людей оказывается на чужом месте.
Я мог бы подготовиться, разведать обстановку, спланировать месть, но даже если бы все дороги мира переплелись узлом, будто змеи весной, а горы зашевелились и заходили ходуном, мое внутреннее чутье привело бы меня к Дрейку. Я бы нашел его, будучи слепым, глухим, безруким. Мне не требовались карты, чтобы отыскать мерзавца. Никто не знал Дрейка так, как я, – конечно, до того, как он меня предал. За сумеречной горой, воткнувшейся в небеса, за кладбищем чернокнижников, за рокочущей рекой Шор, за перевалом, за стенами, гордо старающимися достичь звезд, сидит Дрейк и его темный отряд. Король загнал убийц в горы, но никто не рискнул выследить их, все боялись злого колдуна.
Раньше разбитная жизнь отряда, находящего удовольствие в узорах гибели, была и моей жизнью, раньше их жестокие песни вырывались из моей глотки, раньше и передо мной расступалась земля, пока всего этого не лишил меня Дрейк. Вот к нему в волчье логово я и шел, не останавливаясь, без еды и отдыха. Только после четырех дней пути, окончательно выбившись из сил, я переночевал в обшарпанной таверне, но вместе с первыми лучами солнца украл лошадь и помчался туда, где туманы обвивали вершину сумеречной горы.
Никто не пытался меня остановить. Аура одержимости отпугивает людей получше прямых угроз. Как же восхитительно упиваться яростью, а не пытаться от нее избавиться, зарывшись в землю или повседневные дела. Я пришпоривал коня, а когда он упал, весь в пене, продолжил идти, не замечая ни ветра, ни дождя. Мой план был очень прост: я намеревался разбежаться и прыгнуть в бездну, обнять ее со всем жаром, насадить себя на торчащие из нее острые зубы скал.
Я плохо понимал, день сейчас или ночь, меня не трогала погода, я не замечал окриков и, кажется, убил кого-то так, как убивают муху, которая отвлекает от насущных дел. Был ли это мужчина или женщина, я не запомнил. Если бы кто-то встал на моем пути, я прорубил бы себе дорогу через целое войско, ведомый единственной страстью, делающей все простым и достижимым. Люди буксуют в жизни, запутываются в выборе целей, и это придает им слабость. Когда у тебя всего одна цель, ты становишься всемогущим.
Чувства мотали по извилистым ущельям уязвленного самолюбия и нестерпимого предвкушения встречи, которая по воле обстоятельств отложилась слишком надолго. Вряд ли любовник, охваченный желанием, ощущал бы такую тягу домчаться до предмета страсти, как я. «Дрейк. Дрейк. Дрейк…» – билось в жилах. Я видел его насмешливые глаза, сардонически улыбающиеся губы, такие узкие, бледные, холодные. Ни тени сожаления, пустые глаза подлеца, усмешка змеи, движения духа погибели.
– Бегите! – кричали жители деревень, через которые я проходил.
Людские проповедники убеждают, что обиду можно отпустить. Что можно простить грешников, повернуться к пережитому спиной и навсегда отрезать себя от болезненных воспоминаний. Может, это и так, но для меня весь мир – лишь брошенная между мной и Дрейком перчатка. Я пожирал расстояния, словно голодный гигант, а на привале точил клинок.
Как пожар, расцветающий на сухих скученных домах, во мне горела, меня звала невероятная красота. Такой беспримесной, чистой была эта страсть, что все остальное меркло внутри, и я пылал, никогда прежде не испытывая ничего столь же сильного. Месть и жажда за прошедшие годы не скрылись, не ослабели, а будто выкристаллизовались в черные драгоценности, делающие бессмысленным все остальное. Я жаждал Дрейка, я любил Дрейка, как единственно важное в целом мире существо. Больше не нужно притворяться, будто я испытываю что-то еще, кроме желания выпустить ему кишки или умереть, захлебываясь кровью.
Путь мой был почти завершен. За плечами остались леса и молчаливое, черное кладбище, на котором похоронено чародеев без счета. Дрейк убил их всех, чтобы остаться лучшим чернокнижником, – убил моими руками, ведь не было злее боевого пса, чем я. Духи убитых плакали в ночи, когда я проходил мимо, хватали за изорванную в пути одежду, но что они перед цветами тьмы, из которых я состоял? Истлевшие куски их душ ветер унес, словно сухие листья.
Скоро, уже совсем скоро я загляну в глаза человека, наблюдавшего, как я умираю в деревенской грязи. Ни одна история любви не сравнится с узами, которые связывают людей, пытавшихся друг друга уничтожить. Пусть слабые мирятся с поражением и бросают опасные дороги. Их путь мне не по нутру – я пришел, наступил час расплаты.
– Открывай, Дрейк! – Я ударил в ворота старого убежища, и они рассыпались в прах.
Вороны взвились крикливой тучей. Никто не встретил меня во дворе, не вонзились в сердце ядовитые стрелы лучников, не кричали бойцы, не гудели заклинания. Двор поприветствовал лишь пустотой и тишиной, похожей на могильную. Отряда здесь не осталось.
Усталость и голод накатили, едва не сбивая с ног. Я широко раскрыл глаза и понял, что в старое укрытие Дрейка никто не заходил очень давно. Туман ярости расступился, и жизнь обрушилась во всей своей безнадежной буквальности. Везде валялась брошенная утварь, тут и там белели кости и ржавились доспехи. В землю вросли рукояти мечей. Битва, которая здесь развернулась, прошла без меня, и сердце сжалось от одиночества. Не было красоты в этих пустых руинах, только иссохший колодец и старые мертвецы.
Я искал изо всех сил, заглянул в каждый уголок, выбил каждую дверь, но убежище, покинутое обитателями, было пустым и мертвым. Шатаясь, совершенно потерянный, вышел я из крепости, обворованной и брошенной, словно надоевшая шлюха. На губах появился вкус пыли и тлена, бессмысленности и опустошения.
– Где же темный отряд? – Я догнал и схватил за рукав перепуганного до смерти торговца, которого встретил на перевале. – Где чернокнижник, которого боялся сам король?
– Неужто ты не знаешь? Или ты злой дух? – вытаращил глаза он. – Его год как схватили, уже много месяцев он сидит в темнице, а палачи пытают его день и ночь за то, что он пытался убить короля и сесть на трон. Ни следа не осталось от темного отряда…
Я оставил торговца и прислушался к карканью птиц. Сердце билось гулко и тяжело, словно гигантский маятник. Тело знало, что делать дальше, но умом я еще медлил.
– Где его держат, человек? – обернулся я к дрожащему путнику.
– В Осколье, добрый господин. – Он попятился к телеге. – Когда исполнится год, его казнят на площади. Так говорят. И случится это в грядущую субботу.
Я вошел в Осколье утром судного дня. Все ждали казни Дрейка, и я ждал ее больше всех, вот только не загнанным в ловушку и спеленатым веревками. Дрейк заслуживал большего, только самых лучших смертей. Сильнее всего я боялся опоздать, но боги долины оказались благосклонны. Когда я приехал, городишко уже готовился к жестокому зрелищу, народ толпился и судачил, продавцы торговали пирожками. Не каждый день казнят незадачливого убийцу короля, и для народа это веский повод выпить и спустить пару монет, а ведь я даже не подозревал, что Дрейк метит на престол. С такими аппетитами неудивительно, что он всадил нож мне в спину.
Не знаю, чего я ожидал, раскидав простолюдинов и пробравшись в самые первые ряды толпы зевак. Наверное, чтобы Дрейк поднял голову, окинул скопище кровожадных сельских недоумков высокомерным взглядом и проклял их всех напоследок, а затем похолодел, заметив меня. Да, сладок вкус мести, приятно о ней мечтать. Но вместо этого на помост швырнули куль с костями, в котором я с трудом распознал человека.
Руки и ноги пленника были изломаны, а сил у бедолаги не осталось даже на то, чтобы встать. Длинные волосы скатались и поседели, тут и там зияли проплешины, побелела и борода. Все тело, словно дурная летопись, испещрено ранами и шрамами, и хотя их прикрыли одеждой, порезы и изломы ошеломляли, как и то, что он получил их – и все еще жив. Вонь от заключенного шибанула в нос, и зрители отпрянули, не готовые к такому нравоучительному спектаклю.
Когда Дрейка подняли, так как сам чернокнижник встать уже не мог, я увидел бескровные, облупившиеся губы. Его осквернили чужие орудия пыток, он потерял человеческий облик и остатки духа, не в силах даже застонать. Какое расточительство, какая мерзость. Я так жаждал посмотреть ему в лицо, но когда палач убрал волосы, называя имя пленника, стало очевидно, что Дрейк больше ни на кого не посмотрит. В прошлом остался надменный взгляд. Глазницы пустовали, лишь ожогами и струпьями мог он ответить.