— Вы в эту чушь не верите! — угадала Ирина.
— Не верю. Но не я веду дело, Ирина.
— Надо искать убийцу, вы это понимаете? Надо, Дмитрий! И никто, слышите, никто, кроме вас, не спасет ее! Я все сделаю для вас, все! Только найдите убийцу. — Красивые пальцы молитвенно сплелись, замерев возле рта. — Любые деньги, любые условия!
— Даже так? — удивился Макаров и вдруг как ляпнет: — А замуж за меня пойдете, если я найду убийцу?
— Замуж? — Ее будто под дых вдарили. Она согнулась, нависнув над столом, взгляд заметался. И вдруг, забыв о манерах, тоже как ляпнет: — Сдурел, Макаров?
— Почему сдурел-то?
Он рассмеялся. Этот ее растерянный вопрос как будто породнил их. Вот только что они сидели напротив друг друга за столом, как на разных берегах. Она терзалась переживаниями, наезжала на него, хмурилась. Он сопротивлялся как мог. Чтобы и не обидеть, и не оттолкнуть, но чтобы и не обнадеживать особо. Дистанция, разделительная полоса, баррикада — вот что между ними было с первых минут их встречи.
И вдруг — бац, что-то такое стронулось, сдвинулось, разрушилось, и они в одной лодке. И он весь такой из себя сильный и надежный. И она вся такая растерянная и слабая.
— Я тот еще подарочек, Макаров, — фыркнула Ирина и неожиданно сделалась веселой. И морщинки на лице разгладились, и молодость будто вернулась. — Со мной с ума сойдешь.
— А я готов, — пожал он плечами и тоже развеселился. И поверил, что у него все получится. — Так что, готова подписать соглашение, Ир? Я нахожу убийцу, ты выходишь за меня замуж, а?
— О господи! — Она закатила глаза, забарабанила нервно пальчиками по столу. Потом вернула ему взгляд, испуганный такой, потерянный. — Я боюсь, Макаров. Жутко боюсь.
— За Киру? — не сразу понял он.
— Замуж выходить боюсь! — фыркнула Ирина и прикусила губу.
— В смысле за меня?
— В смысле вообще. Я же никогда не была там — в замужестве! Даже не знаю, что это такое. По другим вижу, что не очень-то это хорошее дело. И характер у меня — ужас просто.
— А-аа, понял.
Он поднялся со своего места, на котором ощущал себя как на другом берегу. Пересел на другой стул, к ней ближе. Развернул Иру к себе. Положил ладони на ее колени.
— Ирина, что хочу сказать. Я ведь тоже не ангел. Моя бывшая жена утверждала, что моральный урод, вот так. Но… — он вытянул шею, дотянулся до ее щеки — гладкой, нежной. Осторожно поцеловал. — Но что-то подсказывает мне. Может, моя ментовская интуиция, не знаю. Может, мое мужское естество мне шепчет, что ты… Ты моя женщина, понимаешь?
— Макаров, ты сумасшедший.
И вместо того, чтобы оттолкнуть его, встать и уйти, как шептала ей ее женская интуиция, не подводившая прежде ни разу, Ирина обвила его шею руками, уперлась лбом в его лоб и повторила:
— Макаров, ты сумасшедший.
— Переживу, — шепнул он.
— Со мной намаешься!
— Переживу, — повторил он. — Так ты согласна?
— О господи!
Ирина толкнула его в плечи. Отпрянула. Сделалась серьезной, без улыбки. Снова превратилась в надменную бизнес-леди. Выпрыгнула из общей лодки и размашистым кролем метнулась к своему берегу. И произнесла оттуда чужим холодным голосом:
— Давайте не станем отвлекаться на всякую чепуху, Дмитрий. Давайте делать дело.
Глава 12
— Скоро Новый год, — произнес кто-то за ее спиной, — а снега нет и нет. И тепло, как весной. Что за чертовщина?
Голос был тихим, едва различимым, непонятно было даже, кому он принадлежит, мужчине или женщине. Клавдия обернулась, недоуменно осмотрела кресты и памятники. Никого поблизости в этот ранний час не было. Она одна на кладбищенской дорожке. Кто же говорил? Может, дух умершего, схороненного по соседству с ее лапушкой Катенькой, говорит с ней?
Клавдия вытащила озябшую руку из кармана черного пальто, суеверно перекрестилась. Ей не было страшно. Кого тут можно бояться? Кто совершит грех? Ей было холодно.
Холод набросился на нее еще с вечера. Когда она, побродив бесцельно по магазинам и улицам, вернулась в свой дом, ее просто скрутило от озноба. Она и в горячей ванне лежала, что редко позволяла себе за долгую жизнь. И чаем с малиновым вареньем себя отпаивала. И носки шерстяные надела, и теплый халат, и пледом из овечьей шерсти укрылась. Ничего не помогало. Она мерзла так, будто находилась голышом в чистом поле на крепчайшем морозе.
Это было худо. Это был знак, она точно знала. Так было у ее бабки за неделю до смерти. Так точно было потом с ее матерью.
— Помру я скоро, Клавка, — предупредила тогда она свою подросшую дочь, расчесывая ей волосы на ночь. — Помру, а ты не реви, поняла? Час мой пришел. Чую я. Кости все морозом крутит…
Бабка почуяла кончину, потому что старая была. Мать болела долго и тяжело. А она почему? Почему чувствует приближение своего конца? Она не старая, не болеет ничем, тьфу-тьфу-тьфу. Никому не должна, ни перед кем не виновата ни в чем. Деньги — выходное пособие — не взяла, покидая дом, в котором проработала долгие годы. Ни на что претендовать не стала. Ничего просить не стала, хотя знала, что ей еще кое-что принадлежит в этом доме. Не заикнулась ни о чем. Ушла молча. К себе.
Эта вшивота заботливая, тьфу на него, посоветовал ей жилье купить. А того не знал, сволочь, что есть, есть у нее дом. Хороший, добротный, на окраине. Еще Катенькин отец позаботился. То ли выкупил, то ли отобрал у кого за долги, Клавдия не знала. Он просто вручил ей ключи и документы на собственность и попросил ни о чем не спрашивать и не рассказывать никому. Она и не спрашивала и не рассказывала. Жила всю жизнь с ними. Заботилась о нем, о дочке его.
Дом свой навещала крайне редко. Чтобы осенью отопление включить, а весной выключить. Огород не разводила, клумб не разбивала. Не до того было. Грибов, Катенькин отец, и тут обо всем позаботился. Велел своему садовнику время от времени в Клавином саду порядок наводить. Перед соседями, сказал, неловко, что усадьба запущенная. Тот приказание выполнил. И теперь у нее, у Клавдии, высокие туи вдоль забора, можжевельник и сосны на участке. В доме тоже все ладно, тепло, мебель добротная. Чего тогда ей кости крутит от озноба, а?
— Э, погода, погода, — раздался все тот же тоскливый бесплотный голос. — К чему-то все это приведет?
Клава даже оглядываться не стала, знала, что не увидит никого. Но на вопрос ответила мысленно: к ее погибели это приведет. Не погода, нет. Вся ломота телесная и озноб предрешают погибель.
— От чьей же руки погибну я, девонька? — шепнула она и погладила фотографию на Катиной могиле, заваленной венками и жухлыми цветами. — Тот же душегубец придет за мной или кто-то еще? Ой, девонька ты моя, девонька. Знаю ведь, от чьей руки ты погибла. Знаю…
С кладбища она поехала на почту получать пенсию. Вся эта блажь с пластиковыми карточками ей не нравилась. Больше устраивало по старинке поставить подпись в ведомости, взять наличные и положить их в кошелек. С почты проехалась по магазинам. Покупала что-то, сама не знала зачем. И пакетов оказалось неожиданно много. Даже ехать пришлось на такси, хотя не любила платить таксистам. Их считала крохоборами, а людей, что ездили на такси, баловнями. А тут самой пришлось машину взять.
Еле разместилась на заднем сиденье с покупками. Совать пакеты в багажник чужой машины отказалась наотрез. Таксист потом ворчал всю дорогу и называл ее колхозницей, Клавдия терпела. И за счетчиком следила зорко. И отсчитала все до копейки точь-в-точь.
— Не дай бог такой тещи кому-нибудь, — зло процедил ей вслед таксист и даже перекрестился.
Клавдия не обиделась. Такая вот она, что поделаешь. А тещей ей никогда не стать, потому что своих детей нет и не было никогда. Катенька для нее была ее ребеночком. Родилась на ее глазах, росла, осиротела дважды. А потом…
Потом погибла, голубушка. Из-за коварства нечеловеческого, из-за похоти и алчности. Клавдия не заметила, как снова расплакалась. Еле смогла калитку в воротах открыть. Пакеты еще эти.
— Разрешите, помогу? — вдруг раздалось со спины.
Голос был живым и энергичным, не то что тот, который она слышала на кладбище. Она обернулась. Мужчина. Высокий, белокурый, симпатичный. Глаза хорошие, добрые.
— Помогите, — вдруг доверилась ему Клавдия и протянула пакеты из левой руки. — До крыльца, там я сама.
Мужчина подхватил ее покупки, вошел за ворота, прошел до крыльца и не спешил уходить.
— Денег, что ли, дать? — не поняла Клавдия, подосадовав, что рановато подумала о нем хорошо.
— Нет, что вы, — он рассмеялся. — Мне бы с вами поговорить. Моя фамилия Макаров. Вот мое удостоверение.
Она прочла внимательно. Еще внимательнее его осмотрела. Нет, не помнила она его среди тех, что с ней говорили прежде. Не было его. Был какой-то неказистый один, потом свора молодых ребят, что шныряли по дому, по саду, гаражу, попросив разрешения. Она позволила. Парни осмотрели все поверхностно и исчезли. Больше ее не звали никуда, ни о чем не спрашивали.
А она бы и не сказала. Кому нужны ее догадки? Сочтут дурой старой — и только. Бабу посадили под замок невиновную и управились.
— Чего-то я вас не помню. Разве вы были?
— Нет, не был. И быть не мог.
— Чегой-то?
Они вошли в дом, Клавдия кивком велела разуваться, швырнула с полки гостевые тапки, ни разу никем не надеванные.
— Потому что я в том отделе не работаю, который ведет дело об убийстве вашей… Катерины Грибовой, — смущаясь, признался Макаров и послушно надел тапки.
— Не работаешь? А чего пришел?
За прямоту и честность мужчина со звонким энергичным голосом понравился ей еще больше.
— Понимаете, Клавдия… не знаю вашего отчества.
— Не нужно, не привыкла, — махнула она рукой и снова кивком погнала его в кухню.
— Хорошо. Понимаете, Клавдия, я не то чтобы сомневаюсь в компетентности своих коллег, нет. Я просто сомневаюсь в том, что Кира Степанова убила вашу Катю.
Она тут же охнула и на стул осела. Не все поняла из первых его слов. Зато полностью согласилась с последними.