И он замолчал, тут же вспомнив Киру Степанову. Он в последнее время о ней все чаще думал. Вспоминал, как подбирала она с ладони крошки пирожного, вкус которого почти позабыла. Как категорически отрицала причастность к убийству. Как утверждала, что Илья не мог никого убить, не той масти будто бы. И часто вспоминал о последних ее словах, которые она обронила при прощании.
— Может, вообще не в нас дело…
Так, кажется, сказала она тогда. А в ком дело, в ком? Кто невидимый творит зло, ловко подставляя людей? Макаров, хоть убей, верил в то, что это тот самый человек, с кем разговаривала Егорова Ниночка перед смертью по телефону.
Лосев не смог дословно передать их долгий разговор. Все будто бы сводилось к тому, что она требовала с мужчины — а это точно был мужчина — много денег. За что, так и не сказала по телефону. Обещала рассказать при встрече. Те же самые слова она говорила и Ирине, и Илье, пока его не закрыли в камере. Кстати, Илья Степанов, по словам Лосева, ее шантаж вообще не воспринял. Отослал матом, и все. А вот Ирина даже собиралась приехать. А Виталик даже приехал, хотя шантаж как причину приезда отрицает. Секс. Просто секс, и ничего больше.
Неужели она Виталика, любовника своего, тоже шантажировала? Лосев сказал, что в телефонных разговорах что-то такое проскальзывало. Напрямую ничего не требовала, но намеки о том, что она что-то такое о нем знает, проскальзывали.
На вопрос, чем шантажировала их Егорова, не ответили ни Ирина, ни Виталик.
— Надо было бы спросить у нее, — цинично улыбался Виталик. И фальшиво обескураженно разводил руками. — Да теперь-то уж как же!
— Не имею понятия, — злилась Ирина. — Я же так до нее и не доехала, разве не ясно?
Тогда он пристал к Лосеву с вопросом: мог ли тот незнакомец, с кем перед кончиной говорила по телефону Егорова, быть знаком Лосеву? Может, это был небезызвестный им Борис Иванович, затеявший грязную игру за спиной Ирины? Или это мог быть Виталик? Или…
— Это мог быть кто угодно, — перебил тогда его Лосев. — Голос был изменен.
— Что? Изменен?
— Совершенно верно. Он был изменен так, что его невозможно было идентифицировать. Знаете, — Лосев испуганно вжал голову в широченные плечи, он все время так ежился во время допроса, — у меня такое ощущение сложилось, что Егорова и сама не знала, с кем имеет дело. Она видела машину, это прозвучало. Видела человека. Но кто он, думаю, она не знала. Вот так.
И сейчас Макаров собирался ехать туда, где проживала погибшая, и повторить поквартирный обход, который, он знал, ничего в первый раз не дал. Он повторит, он настырный. И в том дворе, где была убита Катерина Грибова, повторит. И улицу, где жила погибшая ее домработница, перепашет.
Он все это сделает, он настырный. И он, черт побери, не отправляет невинных людей в тюремные камеры. Он туда отправляет преступников! Вот так!
— Пап, — вдруг продребезжал Василискин расстроенный голосок. — А давай вместе с тобой встретим Новый год за городом, а? В доме? Ты как?
Он, честно, собирался подмениться, чтобы дежурить в новогоднюю ночь. Зачем ему это праздник, если делить его не с кем? Но если дочка просит…
— Я «за» двумя руками, малышка. — И на секунду бросив руль, он задрал руки вверх.
— А можно я девчонок приглашу?
— Можно.
— А маму можно? — И Василиска насупленно покосилась в его сторону.
— Маму? — Макаров удивился. И присвистнул: — А как же ее…
— Никого нет, пап, — тут же перебила дочка. — Никого нет у нее. Она одна. И я у вас одна. Так что потерпите друг друга ради моего настроения хотя бы в эту ночь. Договорились?
— Договорились, — проскрипел Макаров.
И чертыхнулся про себя. Как он бездарно попался! Даже на мгновение заподозрил дочь в сговоре с матерью, но потом мысли эти отогнал. Вот стоило ей его обнять и прижаться мокрой от слез щечкой к его щеке и прошептать, как она его любит, так сразу все подозрения растаяли.
Ладно, он потерпит. Всего одна ночь. Ради дочери он готов. К тому же среди Василискиных подружек ему, возможно, удастся затеряться до полуночи. А после полуночи он просто отправится спать в отцову спальню, навек пропахшую его дорогим табаком и столярным клеем, которым отец пользовался, собирая модели самолетов.
— Я позвоню. — Дочка даже сделала над собой усилие и улыбнулась на прощание.
— Конечно! Ты не позвонишь, я позвоню!
Он посигналил ей вслед и поехал во двор дома, в котором несколько дней назад была убита Нина Егорова.
Глава 18
Камер на подъездах не было, Макаров об этом знал. Магазинов, где были бы эти камеры, тоже. Оставалась надежда на людей — любопытных, въедливых, дотошных, которым все было не так, все мешало, все раздражало. Такая публика по обыкновению часто приходила Макарову на помощь.
Три подъезда в доме Егоровой, три в доме напротив. И ни одного, ни одного очевидца. Никто ничего не видел. Вечер субботы, а народ будто ослеп!
— А что вы хотите? — возмутился молодой парень, поглощающий свой ужин прямо в прихожей со сковороды. — Суббота же! Народ отдыхает после трудовой недели. После пятницы!
— После пятницы? — не понял Макаров.
— А то. — Парень подцепил ложку с верхом макарон с мясом, отправил в рот, принялся энергично жевать, бубня с набитым ртом. — Некоторые в пятницу устают почище, чем за всю неделю.
И он протяжно вздохнул, и глаза его заволокло печалью. То ли переживал, что не так устал в пятницу, как остальные, то ли наоборот.
— И никто ничего не видел, — тоже вздохнул Макаров, но по другой причине.
— Слышь, майор, а ты в тридцать седьмой квартире был? — вдруг оживился парень.
— Был, — вспомнил он.
— И что? — Парень швырнул ложку в пустую почти сковороду, подозрительно сощурился. — Молчит?
— Сказали, что ничего не видели.
— Сказали? Не понял, почему сказали, а не сказала?
— Там пара семейная проживает с двумя детьми? — уточнил Макаров.
— Так теща на выходные к ним приезжает с детьми сидеть. Потому что молодежь, как правило, за город уматывает на пару дней. А бабка сидит с пацанами. Она… — и он неожиданно сжал руку в кулак, в которой до этого ложку держал, — это такая тварь, скажу я тебе, майор! Приезжает на субботу-воскресенье, а ухитряется на неделю вперед всем тут кровь свернуть.
— В смысле?
Дмитрий оживился.
Вот оно, вот! Если кто-то что-то и мог видеть, то эта женщина. Или подобные ей. Потому что мимо них не то что бродячий кот в подъезд, мышь туда не проскочит. Им потому что что? Правильно, им до всего есть дело.
— То ей моя собака на коврик перед дверью нассала, то еще что-нибудь. — Парень выругался. — А я что, дурак, да? Я для чего собаку полтора часа выгуливал, чтобы она потом ей порог метила? Такая тварь, майор! Ты ее потряси, потряси. Она точно тебе что-нибудь скажет.
И напоследок парень так удовлетворенно заулыбался, что Макаров тут же счел свои надежды преждевременными. Парень вполне мог просто мстить пожилой женщине, решив, что майор ее в отдел потащит.
— Мама? А при чем тут мама? — возмущенно вытаращилась молодая женщина из тридцать седьмой квартиры. — Что все вечно к ней цепляются?
— Совершенно не было в мыслях. — Он терпеливо улыбался. — Просто она может быть ценным свидетелем, вот и все.
— О, она может, — фыркнул из-за спины хозяйки ее муж, небрежно побритый, небрежно одетый, стремительно набирающий вес молодой еще в принципе мужик. — Мама может быть ценным свидетелем, ценным кадром, ценным гвоздем в любой заднице.
— Заткнись, придурок! — рявкнула на него супруга, и ее несимпатичное лицо пошло красными пятнами. Глянула на Макарова с ненавистью: — Что вам вообще от нее нужно?
— Мне вообще-то нужны ее координаты. Обо всем я сообщу ей лично.
— А вы ее не арестуете? — с надеждой выпалил зять и тут же получил пинок в колено.
— Я повторяю, мне она нужна как ценный свидетель, — настойчиво проговорил Макаров.
А про себя подумал: если, конечно, старая перечница не взяла в субботу вечером молоток в руки и не пустила его в ход.
«Старая перечница», которую Макаров нашел по адресу на бумажке в соседнем микрорайоне, оказалась на удивление приятной особой. Она остроумно шутила, угостила Макарова великолепным кофе и отказалась отвечать на его вопросы до тех пор, пока он не попробует ее фирменный кекс. Он попробовал, не пожалел, тут же запросил еще кофе и еще кекса.
Дама, которая назвалась Инной Степановной, раскраснелась от удовольствия. Принялась шутить с удвоенной силой, без конца поправляя аккуратную прическу. А потом вдруг сделалась серьезной, уселась напротив Макарова и произнесла:
— Знаете, я вот шучу, а всю меру ответственности, конечно же, понимаю!
— Это вы о чем?
Он не сразу уловил, потому что отвлекся на кекс, который просто таял во рту и исчезал на блюдце.
— Это я о показаниях, которые вы приехали с меня снимать. — Инна Степановна слегка побледнела. — Вдруг я что-то такое скажу и это сможет навредить хорошему человеку? Вдруг я видела не тех людей, не те машины. Обратила внимание совершенно не на то, на что следовало обратить. Назову вам кого-то, и вы станете трепать благородных людей.
— Поверьте мне, — Макаров клятвенно приложил обе руки к груди, — благородных людей точно трепать не станем. Нам просто нужна информация, хоть какая-то. Просто странно как-то, Инна Степановна, получается. Выходной день. Вечер выходного дня, точнее. Все дома, не на работе. И никто ничего не видел.
— Возможно, люди что-то и видели, но говорить не хотят. Сейчас ведь столько оборотней в погонах развелось, сами понимаете. — И ее пальчик игриво коснулся левого плеча Макарова. — Сейчас отмолчаться стало проще и полезнее, чем быть полезным. Не так ли?
Он промолчал.
— Многие просто могли не обратить внимания на кого-то, кто не хотел к себе внимания привлекать.
— И кто же это? — Он насторожился, ее тон сделался многообещающим.
— Некий мужчина, который поставил машину подальше от подъезда и предпочел пройти почти сотню метров пешком. И это при том, что места на стоянке были. Да и погода была, как говорится, нелетная. Вошел в подъезд, пробыл недолго. А вышел… Не вышел — выбежал! И с оглядкой, с оглядкой.